– Гулял. Почувствовал, что мне нужно больше пространства. – Он складывает пальцы в замок и поднимает на нее взгляд. – Я сегодня испытал такое унижение. А ведь всего лишь хотел искупаться с собственными детьми, как любой нормальный отец.

– Но мы же искупались! Какое-то время побыли в воде.

– Я тебя умоляю, – фыркает он. – В воде мы были максимум две минуты, а потом ты настояла на том, чтобы мы вышли на берег. Ты вечно пытаешься меня контролировать. Прямо как твоя несчастная мать. Хлебом не корми, дай все за всех решить.

– Послушай, Райан, так нечестно. Я же просто… И не впутывай мою маму, пожалуйста. Знаю, ты ее терпеть не можешь, но…

– Ты что, шутишь, что ли? Да я про твою маму дурного слова за всю жизнь не сказал. Короче, – в его взгляде теперь сквозит ненависть, – где деньги, которые я давал тебе на гидрокостюмы? И сдача с покупок на прошлой неделе?

Она уже не находит слов.

И снова это чувство, голова идет кругом. Словно ей больше нигде нет места. Киара хватается за воспоминания, но те ускользают, стоит их нащупать. Когда мама в последний раз приезжала из Шеффилда, ей пришлось остановиться в мини-отеле, потому что Райан не пустил ее на порог. Вот бы нажать на кнопку и остановить момент. Или общаться с ним посредством невозмутимых переводчиков, как на конференции ООН. Но это невозможно, поэтому Киара вынуждена прервать разговор, пока дело не зашло слишком далеко. Деньги на гидрокостюмы спрятаны вместе с другими банкнотами, которые мне удалось у тебя стянуть. Заначка на случай побега. Сердце начинает биться сильнее от едва заметного напряжения его скул. Остается мало времени, близится неминуемое.

– Голова болит, Райан. Надо закончить уборку…

– Голова болит? Ха! А как я себя чувствую, об этом ты не подумала? У меня пять лет подряд голова болит от этого бесконечного дерьма. Лживая сука. Завтра же вернешь мне деньги.

Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста.

Что бы она ни сказала, все будет неправильно. Слова бессмысленны. Ей пора перестать полагаться на слова, ну их к черту, нужно чистое действие. Она тянется за тряпкой.

– Какого черта ты собираешься делать?

– Раковину мыть. – У Киары дрожат руки. – Слушай, мне жаль, что я тебя расстроила, я не хотела…

– Ты что, опять шутишь, я не понял? Ничего тебе не жаль. Что с тобой не так? Ты просто сумасшедшая. Неудивительно, что у тебя нет друзей. Я больше не могу, сил нет.

– Райан, прошу, можно мы…

– Я сказал, я не могу тебя больше терпеть.

Он встает, громко чиркает ножками по плитке, а потом отодвигает стул с такой силой, что тот с грохотом опрокидывается назад. Сердце подпрыгивает у Киары в груди.

Он обходит ее, как источник смертельной заразы, швыряет в раковину чашку, отчего у той откалывается ручка, и осколки фарфора остаются в мыльной пене и на Киариных руках. Выходя из кухни, он хлопает дверью так сильно, что лампа падает со стола на пол. Лампочка разбивается, и комната погружается во тьму.

Руки трясутся, продолжая сжимать клетчатую салфетку для уборки. «Фейри» с ароматом лимона. Кровь стучит в ушах, оглушительно стучит. Киара стала этим домом. Она – этот перевернутый стул. Разбитая лампочка. Отломанная фарфоровая ручка. Кости и кровь.

Она ждет, смотрит, слушает.

Один. Два. Три. Четыре.

На кухонном полу дрожит лучик света. Тяжелые шаги дают понять, насколько он далеко – или близко.

Эти ночи. Киара знает: все происходит на самом деле. Она ничего не придумывает. Страх – яркий, животный, глубинный. Голубая сердцевина огня.

Самое трудное будет потом. Он не извинится, а если она сама заведет разговор, презрительно оскалится. О чем ты вообще говоришь? И она тут же засомневается: что, если все это только у нее в голове? Наконец скрип ступеней. Хлопает дверь в спальню. Ей внезапно становится холодно. Пронимает дрожь. Киара бросает в раковину жирную тряпку, тянется за голубым худи на спинке стула.

Она включает свет над духовым шкафом. Потрясенная кухня пристально смотрит на нее. Блеск разбитого стекла на серо-коричневой плитке. Она собирает тарелки, ставит на место стул, подметает осколки. Двигается медленно, словно дом сделан изо льда.

2

В понедельник утром Киара подкрадывается босиком к окну в спальне и осторожно отодвигает жалюзи. Джипа нет на месте. Значит, Райан уже уехал на работу. Наверное, паркуется рядом с Сент-Стивенс Грин и идет пешком к Министерству государственных расходов и реформ на Мэррион-сквер. И его не будет дома как минимум до пяти тридцати. Киара ждет волны облегчения, но ничего подобного не происходит. Вместо этого снова и снова возвращаются картины того, что случилось, когда она наконец легла спать. Хватит, шепчет голос у нее в голове. Так нельзя жить, это не по-человечески. С меня хватит. Эта мысль придает Киаре сил, она мгновенно выдвигает ящик прикроватной тумбочки, нашаривает рукой гладкие обложки паспортов…

– Мам? – В дверном проеме в пижамке с единорогами стоит Софи и чешет попу. – Что у нас на завтрак?

Пойманная с поличным, Киара сует паспорта в первую попавшуюся плечевую сумку и натягивает улыбку.

– Как насчет каши?

Разумеется, она не сможет снова уйти, это исключено. Нужно заняться делом, задвинуть подальше эти предательские мысли. Стирка! Сейчас она загрузит стирку. Киара несет на первый этаж корзину с грязным бельем, отделяет белое от цветного, выбирает режим быстрой стирки. Проснулась Элла, зовет ее подойти.

Процесс одевания затягивается, Элла настаивает: «Я сяма!» Когда Киаре удается спустить девочек на кухню, машина почти достирала партию белья. Пока они едят кашу, она вынимает стирку из барабана. Завтракать не хочется, может быть, позже. Тошноты нет, только полное отсутствие аппетита. Глубоко внутри она знает причину. По тому, о чем Киара пишет в сообщениях, ее сестра Шинейд тоже догадалась.

«Когда ты узнаешь наверняка? Сразу мне позвони, ок? Цл-цл»

Киара открывает стеклянную дверь террасы и выходит в утренний сад. Погода сегодня ясная. В развешивании белья есть что-то успокаивающее. Легинсы – за штанины, платья – за подол. Аромат кондиционера для белья, тяжесть влажной одежды возвращают ее в детство, в летние дни в Шеффилде. Она вспоминает, как носилась за Шинейд по небольшой лужайке, подныривала под колышущиеся на ветру квадраты только что постиранных простыней. Хватит. Она развешивает белье, а это слово продолжает звучать в ушах, как тихий шепот, едва различимый в рутинном течении домашних дел. Забудь. Какая глупая идея.

После завтрака Киара отводит дочерей в детский сад. По дороге девочки останавливаются, чтобы поздороваться с кошкой, которую они окрестили Мяули; та петляет у них между ног, а потом кокетливо вспрыгивает на стену. Когда они втроем добираются до «Веселых дней», Мейрид только открывает ворота, приветствуя малышей, которые медленно заходят во двор с рюкзачками на спине. Киара в последний момент выхватывает у Эллы из-под мышки Прыгуна.

– Подожди-ка, крошка. Помнишь, что сказала Мейрид? Прыгуну в садик нельзя. Мама последит за ним.

Элла хмурится, но Софи тянет сестру за рукав, и девочки уходят следом за всеми. Началась вторая Эллина неделя в саду. До сентября она и не должна была сюда ходить, но слишком уж хочет быть во всем похожей на Софи.

Киара идет обратно к дому, садится в свою «Микру» и почему-то сажает Прыгуна в плечевую сумку, что лежит на пассажирском сиденье. Как будто ты сможешь мне чем-то помочь.

Можно было бы пойти в местную аптеку «Хикки Фармаси», но в Гласневине у Райана много знакомых. По закону подлости она точно столкнется с кем-нибудь из его коллег по министерству, соседей или прихожан его церкви. Поэтому она решает ехать в торговый центр «Бланчардстаун», там покупает тест на беременность и ныряет в кабинку туалета.

Две фиолетовые полоски.

Присев на закрытую крышку унитаза, Киара издает гортанный звук, что-то среднее между смехом и рыданием. Прячет лицо в ладонях, закапывается пальцами в волосы и начинает плакать. Потом она отматывает немного тонкой туалетной бумаги, вытирает лицо, высмаркивается и разблокирует телефон.

Шинейд отвечает со второго гудка.

– Две полоски?

Киара молчит.

– Так я и знала. Черт, я знала, что так будет. И маме сказала. Говорю, погоди, скоро сама увидишь, спорим на любые деньги, что Киара снова беременна? Я по твоим сообщениям все поняла. Вечно усталая, от еды воротит.

– Погоди, Шинейд, ты что, сказала маме?

– Да боже мой, Киара. Мама и сама бы все почувствовала. Она же у нас телепатка. А ты где?

– В третьей кабинке справа.

– Черт, Киара. – Сестра вздыхает, и Киара видит в воображении этот образ: Шинейд стоит в медицинском халате, руки в боки. Деловая. Как будто ее младшая сестренка – одна из пациенток педиатрического отделения. – Так, слушай. Все будет хорошо. Ты испытала шок, нужно закинуться сахаром. Бери-ка чашку чего-нибудь теплого, булочку – и потом перезвони.

Чужие инструкции так успокаивают, снимают груз принятия решений. Снова почувствовав твердость в ногах, Киара выходит из туалета в широкое пространство торгового центра. В сумке все это время сидел Прыгун, и она вдруг обнаруживает, что достала его и прижимает к груди. Чтобы немного развеяться, она заходит в книжный «Изонс» и берет с полки новую книжку из серии про Мистера Мэна. Домик мистера Перевертыша – самый перевертышный домик в мире! Потом она пробегается по «Эйч энд Эму», берет пару футболок, но, нахмурившись, кладет обратно. Кого ты пытаешься обмануть?

Она покупает чай и маффин с черникой. Я беременна. Конечно, еще одна девочка. Кажется, ей на роду написано рожать девочек. Есть у Шинейд такая фраза: Те, кто любят поспать, в моей семье не рождаются. Не мой конек.

Когда Шинейд отвечает на телефон во второй раз, один из Киариных племянников вопит на заднем плане: «НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ». Это трехлетний Рори, видимо, еще на больничном с ветрянкой. Джои и Нейтан, наверное, сейчас в школе. Она представляет их на террасе дома с крутой лестницей в Шеффилде. Дома, так похожего на тот, в котором она выросла.

Шинейд пытается перекричать всю эту суету:

– Стало чуть полегче, сестренка?

– Да. Я в порядке, просто немного в шоке.

– Это всегда шок, дорогая. Когда ты собираешься рассказать гаденышу, с которым живешь… РОРИ, А НУ ПЕРЕСТАНЬ НЕМЕДЛЕННО! СИЮ ЖЕ МИНУТУ… Минутку, Киара.

Киара невольно съеживается от слов сестры. Первая реакция – броситься на защиту Райана. Взять обратно слова, которые она писала Шинейд, сидя на корточках в детской накануне ночью. От стыда покалывает кожа. Он все еще ее муж. Любовь, упрямая, как устрица на камне.

– Извини, – снова зазвучал в трубке голос Шинейд. – Рори – маленький паразит. Сколько можно повторять, что нельзя жрать пластилин? Господи, – вздыхает она. – Так когда ты скажешь ему про еще одного ребенка?

Его каменное лицо. Нельзя сказать, что он плохо реагировал на новости о предыдущих беременностях. Ее смутило как раз отсутствие реакции. Это ранило сильнее всего. Именно поэтому ей так хотелось тогда обнять его и поцеловать в щеку, несмотря на то что он отворачивался. Разве ты не рад? Совсем не рад?

Она не выдержит еще одной беременности. В голове захлопнулась дверь. Подведена ясная и четкая черта. Каждой косточкой, каждой мышцей тела Киара помнила те месяцы, когда проблематичным казалось даже доносить дитя до положенного срока. По ощущениям она словно тайком проносила их в безопасное укрытие. Защищала живот щитом. Умоляла. Месяцы беременности были единственным отрезком времени, когда она открыто умоляла его проявить снисходительность. Та поездка домой из роддома с новорожденной Эллой, когда они остановились на светофоре… Она до сих пор как наяву видит тот пешеходный переход на Северной окружной дороге, когда она всерьез подумывала выпрыгнуть из машины. Настолько невыносим был поток его слов.

Она игнорирует вопрос Шинейд, снова переводя разговор на пластилин «плей-до» и его съедобность.

– Он же и правда похож на еду, правда? – говорит Шинейд. – Прямо так и манит. Пицца из «плей-до». Булочки из «плей-до». Мать моя женщина, какой идиот вообще его придумал?

У сестры смешанный акцент жителей Шеффилда и Дерри, такой же, как у Киары. Мягкие йоркширские гласные в маминых ирландских словечках.

Постепенно они переходят на обсуждение деталей «Лего», которыми легко подавиться, «Дупло», о которые все то и дело спотыкаются, программы «Танцы со звездами», калорий и приучения к горшку. Но Шинейд такая же, как их мать. Своего не упустит. Разумеется, она заметила, что Киара увиливает от ответа, но достаточно хорошо знает свою сестру, чтобы слишком не давить. Киаре нравится думать, что Шинейд каким-то образом чувствует ее решение. Что она в процессе. Что осадок отстаивается, затвердевает.

По дороге в «Веселые дни» Киара не сомневается, что заберет детей, вернется домой, соберет вещи и уйдет. Но, вернувшись домой, Элла и Софи тут же решают, что хотят покататься с горки в саду. Киара беспомощно идет за ними, захватывая по дороге ланч-боксы, оставленные в прихожей, и выбрасывая бутербродные корочки в мусорное ведро. И снова ритм повседневности несет ее вперед.

На улице слышно гудение газонокосилки. Соседские дети прыгают на батуте, выдувают мыльные пузыри. Софи выносит на улицу коробку из-под обуви, полную динозавров, и спускает их по очереди с пластмассовой горки. Киара расстилает на траве подаренный мамой плед, и Элла плюхается на зеленую клетчатую ткань и начинает кататься по ней, болтая с Прыгуном. Такие моменты – как дар. Посмотри, думает Киара, совсем не обязательно никуда уходить. Ты преувеличиваешь, правильно Райан говорит. Не обязательно уходить. Не нужно заставлять дочек через такое проходить. Все же в порядке.

Наполненная внезапно нахлынувшей энергией, Киара берет в руки полотенце, которое оставила на кухонном подоконнике еще на прошлой неделе. Пора разобраться с чертополохом на лужайке. Она просила Райана выдернуть его, но в ответ получила только обвинения, мол, она относится к нему как к мужу на час, и после этого Райан не разговаривал с ней несколько дней. Как упоительно хрустят корни, когда она втыкает лопату в землю.

В начале пятого дверь на террасу внезапно распахивается. Киара потеряла счет времени, сидя на пледе и напевая Элле песенки.

Райан выходит в сад, и день переворачивается с ног на голову. Киара вскакивает, словно ее пронзил электрический разряд.

– Ты сегодня раньше?

Он подходит ближе, обнимает ее сзади, дышит в ухо, блуждая руками по ее телу.

– Вчера ночью было классно.

Глубокой ночью, когда мутится сознание, а комната погружена в кромешную тьму, Киару не раз будили его руки, вес тела, навалившегося сверху. Щеки Киары вспыхивают, голос звучит нетвердо:

– Райан, дети же.

– Перестань, они даже не смотрят.

Девочки затихли. Киара пытается выпутаться из его тесных объятий без громких сцен. Я не слышу собственных мыслей. Весь ее внутренний монолог стерт. Заменен его голосом. В ее голове голос Райана. Ленивая, эгоистка, жестокая, бессердечная. Он разворачивает ее к себе и смотрит в глаза с насмешкой.

– Что вообще с тобой такое? Господи. Улыбнись хотя бы. – Он разжимает объятия. – Я в душ. А ты? Собираешься готовить ужин?

Дверь террасы захлопывается за ним, и Киара понимает, что дрожит.

Снова это чувство глубоко в груди. Громче, чем обычно: хватит. Нужно было сбежать сегодня утром, пока он был на работе. Почему она не слушается собственную интуицию? Нужно подождать до завтра, но что-то внутри нее лопнуло, сломалось. Еще одну ночь она не вынесет. Надо схватиться за эту ясность, пока снова не опустился туман. Пока он снова не вышел из дома с улыбочкой на губах и она в очередной раз не убедила себя, что все это ей привиделось.

Белье трепещет на веревке. Несколько футболок, штанишек, трусов и носков. Хватит на целых несколько дней. Сколько Райан пробудет в ванной? Минут десять-пятнадцать? Ключи от машины и кошелек лежат в плечевой сумке, которую она оставила на кухонном столе. Там же с утра хранятся паспорта, а еще деньги на гидрокостюмы. Скрученные рулончиком десятки и двадцатки, которые она засунула в подгузник. Там он точно не подумал бы искать. Одежда, паспорта, деньги. Я могу уйти. От одной мысли голова идет кругом, да так сильно, что Киара вытягивает вперед руку и ради сохранения равновесия дотрагивается до стены дома.

Волосы встают дыбом на руках. Над соседской лужайкой, как в замедленной съемке, поднимаются мыльные пузыри. До Киары начинают долетать голоса дочерей. Софи дует на одуванчики в золотистом послеобеденном солнце и считает: «Раз… Два… Семнадцать…» Элла лежит на животике, прихлопывает ладошкой пролетающие семена. День клонится к вечеру, скоро ужин. В холодных темно-синих тенях вдоль садовой стены розовые маргаритки, нахохлившись, готовятся к ночи.

Киара медленно приоткрывает дверь на террасу и прислушивается. Уловив шум воды из душевой на втором этаже, она бежит на кухню, хватает со стола сумку.

Выскочив в сад, она начинает срывать с веревки одежду. Свои пижамные штаны. Белый кружевной топ. Тот, в котором провела день в Голуэе. Во время медового месяца. Острое, сладкое воспоминание. Из-за него одного она едва не передумывает.