Глава 9. Трещины во льдах

Он больше не давил, не провоцировал, не ломал её защиту. Он просто менял правила, молча, терпеливо, шаг за шагом, а она, привыкшая держать всё под контролем, впервые не понимала, что делать дальше

София

Утром я проснулась пораньше и перед тем, как идти в институт, поехала на другой конец города, чтобы проведать своего друга. Тёме хорошо досталось, и меня грызло чувство вины все выходные. Правда, сколько бы я ни думала, внятного ответа не нашла. Я не понимаю, откуда взялся этот мажор и почему накинулся с кулаками на моего друга. Тёма говорил, что знать его не знает, собственно, я и сделала вывод, что парень просто решил портить мне жизнь не только в институте, но и за его пределами.

Артём собирается заявить на него в полицию, и я отговаривать не буду, все должны отвечать за свои поступки. Тем более такие мудаки, как Грозный, которые уверены, что папины деньги отмоют от всего. Скорее всего и в этом случае ему ничего не будет, мне прекрасно известно, что с деньгами можно купить всё, даже человеческую жизнь.

– Проходи, – глухо бросает Тёма, открыв мне дверь.

Из-за сломанного носа его голос кажется чужим, а от фиолетового синяка под глазом и разбитой губы у меня в груди всё сжимается.

– Я тебе витаминов привезла, – тряхнув пакетом, иду в сторону кухонной зоны.

– Ты каждый день привозишь, я не успеваю их употреблять, – усмехается друг, но тут же морщится от боли и касается пальцами повязки на носу.

– Как ты? – спрашиваю, кусая губы, не зная, чем ему помочь.

– Когда ты приходишь, то хорошо, – улыбается разбитой губой, и трещина начинает кровоточить.

Сорвав бумажное полотенце с кухонного островка, спешно подхожу к другу и прижимаю к ранке. Проходит пара секунд, Тёма накрывает мою руку своей, и это совсем не дружеский жест. Подняв взгляд к его глазам, понимаю, что смотрит он на меня не как на друга, а как голодный на кусок вкусного пирога.

Это ощущается, как удар в солнечное сплетение, и почти в прыжке отхожу от него на два шага. Впервые он позволяет себе так открыто пялиться, и впервые слова подруги не кажутся бредом.

– Тёма… – начала было, но слов не нахожу.

– Соф, – он делает шаг вперёд. – Может, хватить играть в равнодушие?

– Что? – из моего рта вырывается нервный смешок.

– Не делай вид, что не понимаешь, – друг закатывает глаза и снова шаг в мою сторону.

– Артём! – предупредительным тоном обращаюсь к нему, хоть и не понимаю, от чего предупреждаю.

– Ты ведь умная девочка, Софа, ну не верю я, что ты не видишь моих чувств, – очередной шаг, и вот я уже упираюсь в столешницу. – И я вижу твои ко мне, сколько будем отпираться от очевидного?

– Какие чувства, Артём? Ты бредишь, у тебя сотрясение…

– Хватит! – рявкает так, что я вздрагиваю. – Я в своём уме…

– Мне так не кажется, – перебиваю, бросившись в сторону, увеличиваю расстояние между нами и хватаю свою сумку с пола. – Я пойду, на лекции опаздываю, а ты приди в себя, пожалуйста, – посмотрев на него с просьбой в глазах, выхожу вон из его квартиры-студии.

С ума сойти! Неужели я настолько слепа, что не видела очевидного столько времени? Получается, Эля была права? Да нет, не верю, Тёме просто хорошо прилетело, и он не в себе. Дам ему пару дней, и, уверена, его отпустит.

По дороге в институт, чтобы отвлечься от мыслей, перепроверяю план предстоящего мероприятия. Но перед глазами так и стоит голодный взгляд моего друга детства, которому категорически запрещено так смотреть на меня. Он мне как брат, и я всегда видела в нём только близкого друга. Чувства мои он видит, ну что за чушь? Или он такие выводы сделал из-за того, что я к нему приходила все выходные?

От внутреннего диалога отвлекает вибрация телефона, и, достав сотовый из кармана пиджака, смотрю на экран, и сердце пропускает пару ударов. Каждый звонок из дома вызывает во мне дикий страх. Я боюсь отвечать, чтобы не услышать страшные новости. Но и не ответить не могу.

– Ди? – бросаю в трубку дрогнувшим голосом.

– Софи, – сестра шумно вдыхает и всхлипывает, а моё сердце ухает в пятки. – Маме лучше, – добавляет через секунду, за которую я успела поседеть на всю голову.

– Господи! – восклицаю на облегчённом выдохе. – Слава богам, – слетает с губ, а по щеке ползёт одинокая слеза.

– Химия помогает, результаты хорошие, – проговаривает сквозь тихий плач.

– Я очень рада, Ди, на этой неделе обязательно прилечу, – улыбаюсь, чувствуя, как надежда наполняет меня с головой.

Когда несколько месяцев назад маме поставили страшный диагноз, на нашу семью обрушилось тучное небо. Это был самый страшный день в моей жизни. Я плакала, наверное, неделю без перерыва, правда, в своей комнате, лицом в подушку. А при маме я старалась быть молодцом и не унывать. В тот момент ей не нужны были наши слёзы и боль в глазах. Мы поддерживали, держали за руку и помогали, как могли.

Были с ней на всех сдачах анализов, на получении неутешительных результатов и на первых курсах химии. Больно! Ей больно, и нам, что не можем ничего сделать, кроме как быть рядом. Я категорически не хотела продолжать учёбу. Как я могла уехать за полторы с лишним тысячи километров, когда у неё такой период в жизни? В конце концов, диплом уже имеется, а магистратура не так уж и важна. Но мама не дала мне отказаться от своих целей. Потребовала, чтобы я обещала ей, что доучусь, как и планировала, во чтобы то ни стало. С мясом оторвала себя от семьи и приплелась обратно в Питер, выполнить мамину просьбу.

Сердце обливается кровью каждую минуту, и пусть я делаю вид, что всё хорошо, стараюсь жить как все, быть студенткой наравне со всеми, но только мне известно, что творится в моей душе. И Эльке. Она рядом со мной уже много лет, она моя лучшая и единственная подруга. Та, с кем я могу делиться своей болью, радостью и проблемами. А проблем у меня много, одна и вовсе размером с земной шар.

Поболтав немного с сестрой, прощаюсь как раз, когда выхожу из автобуса на университетской остановке. Бросив взгляд на часы, понимаю, что опаздываю, и ускоряю шаг. Однако всё равно в аудиторию захожу уже после преподавателя.

– Простите, – расплываюсь в улыбке и на цыпочках, чтобы не стучать каблуками, иду на своё место рядом с Элькой. – Что это? – едва присаживаюсь, как мои глаза округляются на красную розу, лежащую на моём столе.

– Угадай с трёх раз, – усмехается подруга, кивнув на свёрнутую бумажку, привязанную к стеблю без шипов.

«Прости дурака, Снежинка» – читаю на листке и на автомате бросаю взгляд назад, где на галёрке сидит мажор и подмигивает мне, словно только и ждал, когда я к нему повернусь.

Так продолжалось всю неделю, каждое утро на своём столе я находила цветы, причём каждый день разные. Словно тот, кто их дарил, ожидал какой-то реакции на тот или иной букет, чтобы выяснить, какие мне больше по вкусу.

Кто их дарит, я, конечно, знаю, он не особо и скрывает этот факт. Мало того, в один из дней курьер припёрся посреди лекции с огромной корзиной голубых роз, посыпанных каким-то средством, которое в темноте создаёт мерцающий эффект. Что они светятся, я заметила вечером в общежитии.

У меня дыхание перехватило от такой красоты, на лице сама собой расплылась улыбка, хоть я и клялась себе не реагировать. Но я ведь девочка, и как бы ни старалась оставаться холодной и равнодушной к этим букетам, у меня не получилось. В каждой композиции была карточка с посланием.

«Прости, Снежинка»

«Я жить не могу, все мысли только о тебе»

«Разреши мне начать с начала»

«Позволь пригласить тебя на свидание»

«Я думаю о тебе каждый час,

Всё, что вокруг, не волнует сейчас.

Ты – как зависимость, словно беда,

Но без тебя мне нельзя никогда.»

Стишок из сегодняшнего букета, и он отличается от других не только тем, что цветы другие, но и тем, что между красных бутонов в коробке в виде сердца лежат конфеты из белого шоколада.

– Пора дать ему шанс, – шепчет на ухо Эля, и я слышу в её голосе насмешливые нотки.

– Меня цветочками не купить, – фыркаю, но всё равно кошусь на эту красоту.

Вру и не краснею, потому что, конечно, меня подкупает его внимание. Повторюсь – я девочка. Однако, Ник своими выходками нажил мне врагов, и в их главе стоит звезда нашего потока, Света. Она не упускает ни одного шанса меня задеть. Словом, поступком, плечом.

Не буду отрицать привлекательности неадекватного мажора. Он действительно красивый. Причём не в стандартном понимании этого слова, а какой-то дикой, хищной красотой. Он не как актёры с обложек, он как опасность, от которой невозможно отвести глаз. Высокий, с этой своей фирменной походкой, будто мир принадлежит ему, и он не сомневается в этом ни на секунду. Плечи широкие, спина прямая, движения уверенные, но расслабленные. И всё в нём цепляет. Особенно серо-голубые глаза, холодные, но живые. Словно смотрят внутрь тебя и выискивают слабые места.

И эта его улыбка, которая появляется редко, но, когда появляется, становится ясно, почему девочки теряют от него голову. В ней слишком много власти, слишком много намёков. Ни капли доброты, но всё равно хочется смотреть. Хочется понять, что там у него в голове, когда он вот так улыбается. Иногда я ловлю себя на том, что жду этой улыбки, даже когда злюсь. Особенно когда злюсь.

Смешно, конечно, после всего, что было. Но, чёрт возьми, эти цветы, эта настойчивость. Эта странная смесь из дикости и тонкости, которую он демонстрирует сейчас. Он будто перестроился, будто читает меня, находит подход. Цветы не повторяются, послания короткие, но в точку. Стишок вообще выбил из равновесия. Потому что мне нравится, и самое страшное, что он это понял.

А я всё твержу себе, что не поддамся, что не верю и не хочу. Только сердце, гадина, предаёт. Оно ёкает каждый раз, как только его вижу. И стоит отметить, что он не напирает как в первый день знакомства. Не прижимает меня к стене, не заявляет, что всё равно паду к его ногам. И опять же, такое поведение подкупает, наверное, даже больше, чем букеты цветов. Но первое впечатление сложно стереть из памяти. Не могу забыть, как он раскидал тех парней в коридоре института, как избил моего друга и что он говорил тогда в кафе.

После последней лекции я неспешно собираю свои вещи, предвкушая заветный отдых. Сегодня пятница, нас всех освободили от работы в профкоме, и я смогу лежать и ничего не делать. Буду читать и даже с места не сдвинусь. Завтра уже с утра придётся прийти в университет и заняться предстоящим мероприятием, но сегодня никаких лишних телодвижений.

– Привет, – раздаётся над головой бархатно-хриплый голос, и я вздрагиваю.

Он слишком близко и внезапно. Поднимаю взгляд и, конечно, встречаюсь с его глазами. Серо-голубыми, пронзительными, точными. Я не успеваю сказать ни слова, он присаживается рядом, и воздух вокруг меня меняется. Становится плотным, насыщенным его запахом. Этот аромат я узнаю с первого вдоха, смесь чего-то тёплого, пряного, с лёгкой горчинкой. Как мужчина, который умеет владеть собой, но иногда, теряет контроль. Этот запах окутывает меня, проникает под кожу, и мне становится жарко.

Сердце вздрагивает, будто кто-то нажал на пусковую кнопку. Оно не просто колотится, оно мечется, будто не знает, убегать ему или выбрасываться вперёд. Я злюсь на себя за это. За то, что реагирую на него, на его близость, на эту почти ленивую, но внимательную улыбку, которой он награждает меня, как будто знает, что сейчас внутри меня всё спуталось.

Я быстро отвожу взгляд, будто спасаю себя. Но вижу, как его рука тянется к моим книгам, как он берёт один из сборников Есенина и рассеянно листает. Делает вид, что просто интересуется, но пальцы у него слишком уверенные, а взгляд слишком внимательный.

– Чего тебе, Грозный? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но даже я слышу, как он дрожит.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, как в груди всё сжимается. В его взгляде нет привычной хищности, нет насмешки. Там что-то другое, и от этого мне ещё страшнее. Вернее, от моей реакции на него.

– Хотел вдохнуть твой аромат и сойти с ума на несколько минут, – отвечает с таким серьёзным видом, что я теряюсь в пространстве.

Резко отворачиваюсь, мне срочно нужно вдохнуть. Очистить лёгкие от его запаха, вытолкнуть из головы его голос, сдержать сердце, которое давно перестало слушаться. Но он всё ещё рядом, не касается, не навязывается, просто сидит и смотрит, а я будто растворяюсь.

Если он не уйдёт сейчас, я сломаюсь.