– Доброе утро, вам кого? – спросила я, поставив сумку на стол.

Мужчина повернулся, и я сразу его узнала – тот самый, с кем босс обедал на прошлой неделе.

– Доброе утро. Леся, да? – улыбнулся он, подходя ближе. – Я Олег, – протянул руку.

– Да, Леся. Приятно познакомиться, – ответила я, пожимая руку. Тёплая ладонь, уверенное рукопожатие, редкость для тех, кто привык командовать.

– Как вам работается с Марком, Леся? – спросил он, прищурившись, словно заранее знал ответ.

– Неплохо, – коротко ответила, стараясь не выдать усмешку.

Это мягко сказано, – мелькнула мысль.

– Так я вам и поверил, – усмехнулся Олег. – Я-то его знаю. Но то, что вы его не сдаёте похвально.

Он улыбнулся шире, с той самой лёгкостью, что делает мужчину обаятельным без усилий.

– Марка Андреевича ещё нет, – сказала я, посмотрев на часы. – Кофе хотите?

– Только если выпьете со мной, – ответил он, не сводя с меня взгляда.

– А я не откажусь, Олег…?

– Просто Олег, – уточнил он, всё так же улыбаясь, и подмигнул.

Я взяла две чашки, налила кофе и аромат наполнил приёмную, немного согрев настроение. Мы устроились за кофейным столиком в углу. Разговор шёл легко. Олег рассказывал истории из Лондона, шутил, и я смеялась искренне, впервые за долгое время чувствуя себя непринуждённо.

Он был тем типом мужчин, с которыми рядом становится спокойно, будто весь мир на паузе. Может, потому что он не пытался произвести впечатление. Или просто потому, что не Марк.

Дверь кабинета открылась, и я сразу почувствовала, что босс пришёл.

Марк Андреевич стоял на пороге, нахмурившись, взгляд холодный и тяжёлый. Его глаза на секунду скользнули по чашкам, потом по Олегу, а затем остановились на мне.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и снова улыбнулась собеседнику. Хмурый взгляд босса на меня уже не имел силы, не после того, как ночью он снился мне голым и слишком настоящим.

– Доброе утро, Марк Андреевич, – поздоровалась я с боссом и поднялась из кресла.

– Доброе, Лебедева, – коротко ответил он, даже не взглянув. Голос холодный, взгляд усталый. – Кофе мне сделай. Олег, пройдём в мой кабинет.

И мужчины скрылись за дверью, оставив после себя запах дорогого парфюма и звенящую тишину.

– Кофе мне сделай, – передразнила я шёпотом, скривившись.

Ну и утро. Не дам этому «боссу» испортить мне настроение. Приготовила кофе, отнесла в кабинет, где уже вовсю шуршали бумаги, и вернулась за стол. Взялась за сортировку документов по степени важности, моя работа, слава богу, не требует общения.

Так прошло всё утро. Шеф с другом не выходили, обсуждали немцев, то и дело переговариваясь на повышенных тонах. Я только пару раз заносила им по чашке кофе. Оба погружены в дело, будто кроме контракта в мире больше ничего не существует. Но я видела, как они листают папки, делают пометки, кивают. Наверное, эти переговоры и правда важны. Хотя, если честно, эти немцы ведут себя так, будто мы должны быть счастливы, что они вообще обратили на нас внимание. Смешно. Их фирма среднего уровня, а ведут себя, как монополисты.

Когда стрелки часов подошли к часу, я заглянула в кабинет.

– Марк Андреевич, я иду на обед, – он лишь коротко кивнул, даже не поднимая головы.

Ну и ладно.

В кафе на первом этаже уже сидели Оксана и Макс. Я подсела к ним, потому что уже привычная компания, привычные разговоры. Оксана, как обычно, делилась свежими сплетнями.

– А кто этот Олег? – решила я хоть раз спросить о том, что действительно интересно.

– Олег Иванович – партнёр Марка Андреевича. Они вместе открыли фирму в Лондоне ещё лет десять назад, – гордо сообщила Оксана, будто рассказывала о знакомом актёре.

– Ого, – удивилась я. – То есть фирма и правда с историей.

– Да, – подхватила она. – Они вместе учились в престижном университете. А отец Марка вообще миллионер. Владельцем крупнейшего банка страны считается Королёв, слышала?

– Конечно. Но у нас же Орлов…

– Ну, всё просто, – вмешался Макс, допивая кофе. – Он взял фамилию матери. Не хотел, чтобы успех связывали с именем отца. Среди своих все знают, кто он, но официально – Орлов.

– Интересно, – заметила я, обдумывая услышанное.

– Вот именно, – улыбнулась Оксана. – Наш босс монстр, но талантливый и справедливый. И, между прочим, платит отлично.

– Тут не поспоришь, – ответила я. – Но насчёт монстра… не уверена, что он такой уж страшный.

– Это пока, – фыркнула Оксана. – Побудешь тут дольше, узнаешь.

Я только усмехнулась. Глупости. Он просто строгий, и всё. Никакого монстра я пока не вижу.

Рабочий день закончился ближе к семи. Я вышла из здания и потянулась, спина ныла, ноги просили покоя. На улице уже темно, хотела перейти дорогу, когда рядом плавно остановился ярко-жёлтый «Ford Mustang». Стекло опустилось, и из-за руля выглянул Макс.

– Садись, подвезу, – сказал он, улыбаясь.

– Может, я не ту профессию выбрала? Надо было программистом стать, – пошутила я и села в машину.

– Не спеши со сменой карьеры, – усмехнулся он. – Это подарок.

Мы оба рассмеялись, и мотор рычанием ожил. Машина плавно тронулась с места, оставляя позади шумный вечер и офис с его холодным, вечно недовольным боссом.

3.4 Марк

Чёрт, я почти убедил себя, что Лебедева хорошая девушка – компетентная, искренняя, без подвоха. А она в ответ садится в «Мустанг» какого-то мальчишки, с этой его ухмылкой и дорогой тачкой, и уезжает, будто ей всё дозволено, будто офис и я – всего лишь декорации в её игре. Может, она просто играет роль? Или я ей слишком большая рыба, чтобы сразу раскрыться? Внутри всё кипело – смесь ревности и разочарования, как кислота, разъедающая изнутри. Я стоял у окна, глядя, как красные огни машины тают в вечерней темноте, и чувствовал себя идиотом: зачем я вообще подвозил её вчера? Чтобы что? Увидеть это?

– О своей ассистентке думаешь? – прервал меня Олег, его голос вырвал из мыслей, как холодный душ. Он сидел напротив, с бокалом в руке, и в глазах мелькнула смесь любопытства и беспокойства – он всегда чуял, когда я на взводе.

– Вижу, в какую машину села. Скажи, что я ошибаюсь, – ответил я, и в горле закипело раздражение, слова вылетели хрипло, с ноткой злости, которую не смог сдержать. Впечатление от сцены жгло: она улыбается этому парню, садится в машину, как ни в чём не бывало, и это резануло по самолюбию сильнее, чем ожидал.

– Может, это просто знакомый, – попытался сгладить он, но в его тоне скользнула неуверенность, и это только подлило масла в огонь – даже он не верил своим словам.

– Друг с толстым кошельком, – буркнул я, чувствуя, как кулаки сжимаются в карманах. – Ладно, едем в клуб. Нужно развеяться, иначе взорвусь.

Почему это меня так бесит? Какая мне разница, с кем она водится? Но мысль упорно не уходила: она улыбается кому-то другому, ездит по загородам на выходные, словно ей всё можно, словно её жизнь – сплошной праздник, а я – всего лишь босс, которого можно игнорировать. Это подпитывало только злость, как огонь, разгорающийся от ветра, и внутри росло желание поставить её на место, показать, кто здесь главный.

В VIP-ложе нас быстро окружили девушки – яркие, уверенные, с запахом дорогих духов и блеском в глазах, ищущих лёгких денег или приключений. Мы с Олегом выпили бутылку виски – обжигающий, с дымным послевкусием, который на миг заглушил хаос в голове, – и разошлись по отелям, я таких домой не вожу, слишком много воспоминаний о Кате. Ночь выдалась горячей: тела, стоны, пот – я позволил себе выплеснуть раздражение в грубом ритме, в хватке, которая оставляла следы, но в голове всё равно крутилась она, Леся, её улыбка в кафе, её фырканье вчера. Раздражение лишь росло, как снежный ком, и наутро я проснулся с похмельем и решимостью: хватит.

– За обедом смеёшься с этим очкариком из бухгалтерии, строишь глазки Олегу, уезжаешь на выходные за город, катаешься на дорогих машинах… – мрачно повторял я про себя, лёжа в постели, и каждая мысль жгла, как сигарета на коже.

– Что? – тихо спросила та, что была рядом, её голос сонный, с ноткой любопытства, но я даже не посмотрел на неё.

– Ничего, – отрезал я резко, вставая и одеваясь. Она не стоила объяснений.

Я понимаю одно: так оставлять нельзя. Не кулаками, не выплеском в клубе – у меня есть другие рычаги, более изощрённые. Я не разрешу, чтобы меня использовали или чтобы кто-то по-прежнему распоряжался моим вниманием и ресурсами. Пусть она покажет, на что способна под давлением работы – тогда и решу, кто она на самом деле: искренняя или просто хитрая манипуляторша. Внутри шевельнулось что-то тёмное, удовлетворение от плана – я устрою ей такие рабочие дни, что на «игры» времени не останется, и это даст мне контроль, которого так не хватало.

И проявил я своё коварство уже на следующий день, как только вошёл в приёмную, где воздух был пропитан ароматом кофе и её парфюма. Лебедева сидела за стеклянным столом, потягивала кофе из чашки, листала документы и даже не заметила, как я подошёл – её поза расслабленная, волосы слегка растрёпаны, и это только усилило мою злость: как будто она здесь на пикнике.

– Работы мало, Лебедева, что наслаждаешься кофепитием? – сказал я холодно, с ноткой сарказма, и увидел, как она вздрогнула, кофе чуть не расплескался. Вот и хорошо – пусть привыкает. К концу недели ты, Лебедева, будешь дрожать, едва услышав мой голос, и это даст мне преимущество.

– Я просто сделала паузу, – попыталась возмутиться она, в голосе скользнула нотка раздражения, но глаза опустились, избегая моего взгляда.

– Кофе мне, – оборвал я её резко, не давая договорить. – И займись делами. Никаких пауз без моего разрешения.

Она чуть заметно вздохнула, кивнула и встала – движения скованные, но послушные. Вот и кивни, Лебедева. Ты у меня теперь только кивать будешь, и это вызвало лёгкий триумф внутри, смешанный с guilt, который я быстро подавил.

Весь день я гонял её без передышки: каждое поручение – срочно, с дедлайном в час, каждую мелочь – переделать, перепроверить, пересчитать до копейки. Смотрел, как сжимается у неё челюсть от напряжения, как пальцы слабо дрожат, когда она печатает на клавиатуре, и это будило во мне противоречивые эмоции – удовлетворение от контроля и лёгкую жалость, которую я гнал прочь. Крепкая девчонка, ничего не сказала, не сорвалась, только взгляд становился всё более усталым, с тенями под глазами. До самого вечера, пока стрелки не перевалили за десять, терпела молча, и воздух в офисе казался густым от напряжения. Олег бросал на меня косые взгляды – в них читалось осуждение, но он держал язык за зубами. Он знал, что сейчас любое слово лишнее, взорвусь. К концу недели я сам устал от собственного же рвения – мышцы ныли от сидения за столом, голова гудела от цифр, – но останавливаться не собирался: это была моя битва.

– Завтра чтобы была в офисе, – бросил я, когда она наконец собралась уходить, и увидел, как она застыла.

– Завтра суббота, Марк Андреевич, – тихо ответила она, даже не поднимая головы, голос усталый, с хрипотцой, и это кольнуло – не жалостью, а раздражением на её упрямство.

– Я знаю, какой завтра день. Вот тебе из архива коробку принесли. Введёшь все старые бумажные файлы в систему. Это займёт время, но ты справишься.

– Зачем? – спросила с усталостью, не споря, но и без покорности, и в глазах мелькнуло что-то – вызов? Усталость? Это только подстегнуло меня.

– Так надо. И не задавай глупых вопросов. Или ты думаешь, что здесь можно выбирать?

– Может, я займусь этим в понедельник? – голос хриплый, словно сдерживает раздражение, и она наконец посмотрела на меня – глаза блестят от усталости, но не сломлены.

– Тебе не нравится работа, Лебедева? – я подошёл ближе, чуть склонился, глядя прямо в глаза, чувствуя её дыхание – лёгкое, прерывистое, и аромат её парфюма ударил в ноздри, усиливая напряжение. – Хочешь, покажу, где дверь? Ищи себе другого «друга» с Мустангом.

– Нет.

Глаза блеснули – не слезами, а упрямством, и это впечатлило, несмотря на злость: уставшая, но не сломанная. И не смей, девочка, не пытайся играть на жалости – не куплюсь, это только разожжёт огонь.

– Вот и не испытывай моё терпение, – сказал я ровно, хотя внутри всё кипело от смеси гнева и странного влечения.

Она тихо фыркнула, отвернулась и пошла собирать вещи. Я услышал это фырканье, хоть она и думала, что нет – лёгкое, презрительное, и оно резануло, как нож, усиливая решимость.

– Ты не думаешь, что перегибаешь? – спросил Олег, когда мы зашли в лифт, и двери закрылись с тихим гудением, оставляя нас в полумраке.

– Нет, – отрезал я резко, глядя в пол, где отражались огни.

– Конечно, перегибаю. Но она меня разочаровала, – подумал я про себя, но вслух не сказал. Внутри бурлил конфликт: злость на неё и на себя за то, что она так задела.

– Кажется, ты к ней неровно дышишь, – тяжело вздохнул Олег, вглядываясь в меня, и его слова ударили в цель, вызывая вспышку раздражения.

– Не неси чушь. В клуб поедем? Нужно развеяться.

– Мы туда теперь каждый вечер ездим, брат.

– И что? С каких пор тебе клубы не по душе? – огрызнулся я, чувствуя, как напряжение нарастает.

– С тех пор, как на тебя тёлки жалуются, что ты ведёшь себя как зверь и постоянно кого-то отчитываешь. Интересно, кого ты имеешь в виду? – его тон был серьёзным, с ноткой заботы, которая только бесила.

– Кажется, у кого-то язык слишком длинный, – хмыкнул я, но без юмора, внутри кольнуло – он прав.

– Тебе надо выдохнуть, Марк. Что ты к этой девушке прицепился? Она просто ассистентка, а ты ведёшь себя, как будто она тебе изменила.

– Всё в норме, Олег, – раздражённо ответил я, выходя из лифта.

– Ну да, видно, – пробормотал он вслед, и его слова эхом отозвались в голове.

Я отвернулся, шагая к машине. Он прав, конечно – это не просто проверка, это что-то личное. Но признать это – последнее, что я готов сделать. Пусть лучше она сломается первой, чем я признаю, что она засела в голове глубже, чем должна.

3.5 Леся

– Мама, я не приеду на эти выходные, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он предательски дрогнул на последнем слове, выдавая всю усталость, накопившуюся за неделю. В горле стоял ком, и я сжала телефон так сильно, что пальцы побелели, – боялась, что если расслаблюсь, то разрыдаюсь прямо в трубку.

– Почему, дочка? Мы соскучились, – в её голосе слышалась печаль, такая знакомая, теплая, как объятия, которых мне так не хватало. Я представила её лицо – морщинки у глаз, мягкую улыбку, которая всегда успокаивала меня в детстве, и сердце сжалось от вины и тоски. Как же я хотела оказаться дома, в той уютной кухне с запахом свежих пирогов, где всё просто и безопасно.

– Я тоже по вам скучаю. Но работы много, – тяжело вздохнула я и посмотрела на коробку с документами, стоящую у стола как напоминание о моём аде. Она была тяжёлой, набитой пожелтевшими бумагами, и от одного вида её внутри всё переворачивалось – символ бесконечного, бессмысленного труда, который высасывал все силы. – Похоже, и в воскресенье придётся работать. Босс… он не даёт передышки.

– Что за работа такая, что без выходных? – возмутилась мама, и в её тоне скользнула та материнская ярость, которая всегда защищала меня от мира. Я услышала, как она шуршит чем-то на кухне – наверное, ставит чайник, чтобы успокоиться, – и это простое, домашнее действие кольнуло в самое сердце, вызывая волну ностальгии по нормальной жизни.

– Выбирать не приходится, мама. Я не могу остаться без работы, не сейчас, – ответила я честно, и голос мой стал тише, почти шёпотом, потому что правда жгла внутри: запасы кончаются, я уже на всём экономлю, считая каждую копейку на еду и автобус. Хотя хорошо, что взяла с собой платья и костюмы из дома – те, что мама шила когда-то с такой любовью, – иначе пришлось бы срочно покупать приличную одежду для офиса, а на это денег нет. Впечатление от собственной уязвимости было унизительным: я, взрослая женщина, мать, вынуждена считать гроши, чтобы не рухнуть в пропасть.

– Ладно, не расстраивайся. Позвонишь по видеосвязи, – успокоила она, и её голос стал мягче, как тёплое одеяло, обволакивающее душу. – Насчёт нас не переживай, у нас всё есть. Давид спрашивает о тебе каждый день, рисует тебе картинки.

– Поцелуй Давида от меня. Я вас люблю, – прошептала я, и слёзы уже жгли глаза, но я сдержалась, чтобы не расстроить её ещё больше. Представила сына – его кудрявые волосы, смех, маленькие ручки, обнимающие меня, – и сердце разрывалось от боли: он ждёт меня, а я здесь, в этом холодном офисе, как в клетке.

Положила трубку и заплакала: тихо, по привычке, чтобы никто не услышал, – слёзы текли по щекам, горячие и солёные, оставляя следы на блузке. Собиралась быстро, судорожно запихивая вещи в сумку, скоро последний автобус, и, если его пропущу, придётся ночевать в офисе на жёстком диване, среди бумаг и тишины, которая давит как пресс. Как я устала – тело ныло от бесконечного сидения, ноги гудели от каблуков, а душа… душа была измотана до предела. Что я ему сделала? За неделю прошла все круги ада: унижения, придирки, бесконечные переделки, которые казались бессмысленными пытками.

«Ты слепая? Я что просил, Лебедева?» – звучал в голове его голос, резкий, как удар хлыста, и каждый раз от воспоминания внутри вспыхивала боль.

«Что это за помои, Лебедева? Я, кажется, кофе просил» – и это после того, как я варила его три раза, чтобы угодить его капризам, чувствуя себя служанкой, а не ассистенткой.

«Час на обед – это роскошь. Полчаса хватит» – и я глотала еду на бегу, чтобы не опоздать, с комом в горле от спешки и обиды.

«Не буду ждать весь день документы, потому что ты на каблуках» – как будто моя обувь виновата в его нетерпении, и это кололо, унижая до слёз.

«Веди себя прилично. Не строй глазки посетителям» – и это после невинной улыбки коллеге, которая была просто вежливостью, а он увидел в ней бог знает что.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Это слово пульсировало в висках, как барабан, разжигая огонь внутри – не тихая обида, не жалость к себе, а настоящий пожар ярости, который обжигал лёгкие и заставлял кулаки сжиматься. Хочется кричать, рвать бумаги в клочья, бросать коробки в стены, забыть, что имя этого человека Марк Андреевич, и увидеть, как его идеальный мир рушится. Чтобы у него не было покоя: бессонница, которая мучает ночами, раздражение от каждой мелочи, пробки, где он застрянет на часы, разлад в делах, чтобы он почувствовал, что значит жить без передышки, без глотка воздуха. Пусть ощутит эту беспомощность, эту усталость, которая ломает кости и душу.

«Скотина», – прошептала я, и слово вырвалось с горечью, как яд. «Идиот бесчувственный, нелюдь, монстр». Впечатление от него было как от холодной стены – непробиваемой, безжалостной, и это только усиливало огонь: он думает, что может ломать людей, как игрушки, но я не сломаюсь.

Но я не он. Я не плюну в его кофе и не опущусь до его уровня – это было бы глупо и бесполезно, только дало бы ему повод уволить меня, а я не могу потерять эту работу, не сейчас, когда от неё зависит всё. Лучше выстоять, показать, что меня не сломать – стиснуть зубы, поднять голову и делать своё дело с достоинством. Пусть знает: я есть, я упряма, и мой сын меня ждёт дома, с его рисунками и объятиями, которые дают силы. И ради него я выдержу ещё один ад, ещё одну неделю, ещё один удар – потому что в конце этого туннеля свет, а его тьма поглотит только его самого.