Леди Л. согласилась выпить чашку чаю. Ее окружила участливая родня, и что-то в этом было устрашающее. Ей так и не удалось привыкнуть к мысли, что она стала родоначальницей всего этого стада в три с лишним десятка голов. И она даже не могла, глядя на них, сказать: “Я этого не хотела”. Напротив, хотела, сознательно и страстно, это было делом всей ее жизни. Но все-таки трудно понять, как столько безумной любви, вожделения, неги могло породить таких бесцветных, чопорных субъектов. Это было невообразимо и удручающе. Это пятнало, позорило любовь. “Эх, вот бы все им рассказать, – мечтала она, усмехаясь про себя и попивая мелкими глотками чай. – То-то забавно было бы посмотреть, как они ошалеют, как перекосятся от ужаса их самодовольные физиономии. Несколько слов – и весь их благоустроенный мир обрушится на их аристократические головы”. До чего соблазнительно! И если что-то удерживало ее, то уж никак не страх перед скандалом. Леди Л. вздрогнула и потуже стянула на плечах индийскую шаль. Ей нравилось ощущать на шее теплое ласковое прикосновение кашемира. Кажется, вся ее бесконечная жизнь сводилась к бесконечной череде сменяющихся на плечах шалей, к сотням и сотням шелковых и пуховых объятий. А кашемировые были самыми нежными.

Тут она вдруг заметила, что Перси что-то говорит ей. Он стоял рядом, держа свою чашку с чаем, и окружающие смотрели на него с восторгом и любопытством. Перси обладал потрясающим талантом изрекать банальности, достигал в этом искусстве немыслимых высот и мог дать сто очков вперед любому оригинальному оратору.

– Дорогая Диана! – обращался он к леди Л. – Вы прожили достойную жизнь, вы – яркий светоч, озаривший наш грубый, низменный век. И я хочу воспользоваться вашим юбилеем, чтобы, заручившись согласием ваших близких и даже, я сказал бы, по их настоянию, попросить вас позволить мне написать вашу биографию.

“Ну-ну, вот будет красота!” – подумала она по-французски, а вслух сказала:

– Вы не находите, Перси, что это несколько преждевременно? Не лучше ли немного подождать? Вдруг со мной произойдет что-нибудь интересное. А то читать про такую ровную, без всяких приключений жизнь, как моя, – скука смертная.

Все вежливо запротестовали. А она повернулась к правнуку и потрепала его по щеке. Неотразимые глаза. Черные, смешливые, жгучие… “Они у него помучаются!” – злорадно подумала она и сказала со вздохом:

– Глаза у него точь-в-точь как у прадеда. Поразительное сходство.

Мать мальчика – на ней была вычурная голубая шляпка с цветами и птицами, какой позавидовала бы сама принцесса Маргарет, – удивленно сказала:

– Но я думала, у герцога были голубые глаза?

Леди Л. не ответила и повернулась к ней спиной.

Теперь ей бросилась в глаза другая шляпа, красовавшаяся на голове уродливой особы, если она не ошибалась, супруги ее внука Энтони, служителя церкви. Она присмотрелась: ни дать ни взять торт с кремом.

– Восхитительный праздничный торт, – сказала она и лишь потом перевела взгляд с шляпы на серебряное блюдо с кондитерским шедевром.

Теперь следовало сказать несколько слов самому неудачливому члену семейства Ричарду, который был всего лишь подполковником гвардии Ее Величества. Так, с церковью и армией покончено, остались правительство и банк, и леди Л. решительным шагом направилась к ним. Роланд довел до совершенства чисто английское искусство выделяться полной незаметностью. Много лет подряд он возглавлял какое-то завалящее министерство и в конце концов привлек своей недюжинной заурядностью и бесцветностью, своей тусклой внешностью и дряблым характером внимание премьер-министра, так что теперь его прочили в преемники Идена на посту главы Министерства иностранных дел; консервативная партия, судя по всему, отдавала ему предпочтение перед Рэбом Батлером и уже видела в нем соперника Макмиллана. Таким пресным людям в Англии обеспечен успех. Чтобы подлинный аристократ домогался власти, это представлялось леди Л. чем-то неслыханным; когда в правительство рвется простолюдин, это совершенно естественно, но старшему сыну герцога Глендейла опускаться так низко не пристало. Что такое правительство, как не собрание управляющих, то есть слуг, их выбирает себе народ, это нормально, в этом, собственно, и заключается демократия. Леди Л. спросила Роланда, как поживают его жена и дети, сделав вид, будто не помнит, что они здесь, он безропотно предоставил ей эти сведения, интереса в них не было никакого, но это единственная тема, на которую они могли поддерживать диалог.

Ну вот, почти всё. Осталось только совершить ежегодный ритуал: попозировать фотографу для обложки “Татлера” или “Иллюстрейтед Лондон Ньюс” и распрощаться с гостями. Но прощание – дело недолгое. А дальше – никаких церемоний до самого Рождества. Леди Л. зажгла сигарету. Ей все еще казалось дерзким и забавным вот так взять и закурить на людях; она никак не могла свыкнуться с мыслью, что теперь женщины преспокойно курят и это стало чем-то общественно приемлемым. Внуки и внучки продолжали светскую болтовню, и время от времени она изящно кивала, как будто слушала, что они там говорят. Она и вообще-то никогда не любила детей, а некоторым из этих деточек уже за сорок – совсем смешно! Она еле сдерживалась, чтобы не отослать их в детскую – пусть себе там играют в свои игрушки: банки, парламенты, клубы и военные штабы. Дети особенно несносны, когда становятся взрослыми и докучают вам своими “проблемами”: налоги, политика, деньги… Теперь уж никто не стесняется говорить о деньгах в присутствии дам. Раньше мужчины о денежных затруднениях помалкивали: или у тебя есть деньги, или ты берешь в долг. Но сегодня они эмансипировались и все больше рассматривают женщин как равных. Женщины больше не господствуют. Даже проституция отменена. Хорошие манеры позабыты: того гляди, кто-нибудь приведет к вам на ужин американцев. Когда она была молодой, американцев попросту не существовало, их еще не открыли. В “Таймс” за много лет можно было встретить упоминание о Соединенных Штатах разве что в путевых заметках вернувшегося из этих краев первопроходца.

Для позирования заранее приготовили кресло, то же, что и во все предыдущие сорок пять лет, и поставили его там же, где всегда: под портретом Дики кисти Лоуренса и ее собственным кисти Больдини; вокруг уже хлопотал фотограф с пухлыми ляжками. И развелось же этих педерастов. Один Бог знает почему. Леди Л. терпеть не могла миньонов, иначе и быть не могло – она слишком любила мужчин. Этих красавчиков, конечно, и раньше было предостаточно, но тогда они не кичились своими вкусами, не так жеманились и держали в строгости свои херувимские задницы. Она брезгливо взглянула на этого петушка, ее так и подмывало сказать ему пару ласковых – что за наглость являться сюда и благоухать тут духами Скьяпарелли. Но не стоило: оскорблять позволительно только людей своего круга. Фотография появится завтра во всех газетах. И так каждый год.

Она носила одно из самых громких имен во всей Англии, и когда-то высшее общество было потрясено и даже скандализировано ее красотой и экстравагантностью. Впрочем, точеное личико было до некоторой степени извинительным ввиду ее французских корней. К тому же, из уважения к королевскому двору и чтобы не дразнить публику, она много путешествовала. Но это было давно, теперь ей все простили, и она сама стала в некотором роде национальным достоянием. Что прежде выглядело предосудительной эксцентричностью, теперь почиталось как очаровательное проявление британской оригинальности. Итак, она села в кресло, оперлась одной рукой на трость с набалдашником, приняв ту самую позу, какой от нее ожидали, и даже постаралась подавить улыбку, которая всегда ее немного выдавала; правительство расположилось справа, церковь – слева от нее, а банк и армия – позади; все остальные выстроились в три ряда, кто позначительнее – ближе в центру, а кто помельче – с краю. По завершении фотосессии она изволила выпить еще чашку чаю – единственное, чем можно заняться в обществе англичан.

Тогда-то до ее ушей донеслись и тут же насторожили ее слова “летний павильон”, их произнес Роланд.

– На этот раз, – говорил он, – боюсь, уже ничего не поделаешь. Там решено проложить автодорогу. Весной придется его снести.

Леди Л. отставила чашку. Родственники уже много лет уговаривали ее продать павильон и прилегающий к нему участок земли: дескать, налоги стали непосильными и содержать его в порядке трудно – словом, несли всякую чушь. Она не придавала этим дурацким разговорам ни малейшего значения и всякий раз прерывала их, молча пожимая плечами, – “очень французский”, как считалось, жест. Но теперь, похоже, придется иметь дело не с родственниками. За экспроприацию земель проголосовало правительство, работы должны начаться весной. Павильону конец. “Разумеется, – рассудительно сказал Роланд, – будет выплачена компенсация”. Леди Л. бросила на него испепеляющий взгляд: вот как, компенсации! У нее отнимают самое дорогое, а этот идиот бормочет о компенсации.

– Вздор! – отрезала она. – Со мной это не пройдет!

– Увы, Душенька, делать нечего. Мы же не можем нарушать закон.

Вздор! Законы можно изменить, они для того и существуют. Она тысячу раз всем повторяла: павильон дорог ей как память. В конце концов, у власти все еще консерваторы, свои люди. Так пусть уладят этот пустячный вопрос и не беспокоят ее.

Она привыкла, что ее воля выполняется, и потому была уверена: вопрос улажен. Однако, к ее удивлению, оказалось, что это не так. Родня упорствовала. Все были вежливы, почтительны, все ей сочувствовали, но стояли на своем: участок переходит в собственность государства. Какой был бы подарок лейбористам накануне выборов, если бы газетчики, а им только дай предлог напасть на видных людей, сообщили, что семья члена правительства, к тому же одна из самых знатных в королевстве, мешает строительству новой дороги и препятствует осуществлению проекта, благоприятного для развития всей области. Социалисты и так без конца нападают на, как они выражаются, “привилегированные классы”, незачем им подыгрывать. Нет, павильон снесут, это не подлежит обсуждению.

– Честь рода обязывает, – проговорил Роланд, проявляя свой талант изрекать прописные истины, делавший его одним из лучших ораторов консервативной партии.

И, превзойдя себя, с тонкой улыбкой добавил:

– А при демократии – особенно.

Леди Л. была убеждена, что демократия сродни покрою одежды и не более, однако было не время смущать этим суждением членов семейства. Поэтому она прибегла к средству, какого до сих пор не употребляла: попыталась разжалобить их. Она жить не может без вещей, которые собраны там, в павильоне, и ни за что не расстанется с ними. Ну, это не беда – вещи можно перенести в другое место.

– Перенести в другое место? – повторила леди Л.

Ее вдруг охватило отчаяние близкое к панике, и она с трудом овладела собой, чтобы не расплакаться перед чужими. В который раз ей захотелось все сказать им, выложить всю правду, наказать всех этих надменных, чванливых тупиц. Но она подавила это желание: не хватало только в один миг разрушить дело всей жизни. Она встала, стянула шаль на плечах, окинула родичей гордым, презрительным взглядом и вышла из зала.

Все были озадачены и расстроены этим поступком, удивлялись молодому запалу, который вдруг проявился в ее походке и взгляде, и даже некоторое беспокойство сквозило в иронично-жалостливом тоне, каким они говорили друг другу:

– Она всегда была немного эсксцентрична. Бедная Душенька не понимает, что времена изменились.