– К Башне. – невнятно буркнул он. Отъезжая, Либериус, не придавая значения тому, что сказал его клиент, скинул капюшон и улыбаясь смотрел на милых дам, которые кокетливо состроили ему глазки и нежно помахали вслед тоненькими пальчиками, облеченными в кружевные перчатки. Повозка не спеша выехала на перпендикулярную улицу баров, ресторанов, казино и барделей, где, оставив в госпиталях свои халаты, резвились и гуляли врачи, а также их оголтелые клиенты, которые привыкли смотреть свысока на простой народ, который занимается, в принципе, тем же самым только в облезлых подворотнях и вонючих кабаках. А напиваются и ведут себя – одинаково. Просто отдают ли они себе отчет в том, что те же врачи, ничем не отличаются от своих пациентов? И понимают ли то, что многие из них гораздо глупее? Наверное понимают – предполагал Либериус, лицезрея по сторонам. Но им наплевать! Здесь, в этой зоне, также присутствовали заведения не совсем уж высокого класса, куда приходили и веселились медсестры, медбратья и лаборанты, а также простые работники нашей общей психушки, кому выписывали пропускные билеты их же лечащие врачи. Не крепко держа вожжи между пальцев, Либериус смотрел на пьяных и разнузданных людей, толпящихся возле всех этих заведений, слушая в то же время хриплый, громкий, прерывистый храп своего пассажира, он пытался упорядочить свои мысли. Что же он сказал?.. К Башне по-моему?… Либериус обернулся вполоборота и одним глазом посмотрел на спящего старого толстого джентльмена, с которого свалился цилиндр. Важная персона, наверное, раз направляется прямиком в Башню?.. Размышлял он про себя. Башня возвышалась прямо в центре Вселенной. Поговаривали, что с высоты ее верхушки обозревается вся наша психбольница, и что именно здесь правит и восседает Профессор Гегемор. Ветер поднялся. Дождь усилился. Либериус снова накинул капюшон. И как же он собирается туда проникнуть?.. Ведь его сейчас и пушкой не разбудить. Ладно, подвезу к первым воротам, а там будь что будет… Повозка ехала по освещенным старинными фонарями центральным улицам, слегка удалившись, пошли мосты и парки, холмы и горы, лесопосадки и озера, чуть по отдаль они миновали набережную Северного моря, солдатские казармы и несколько жандармерий, где-то поблизости доносился шум Красного моря и, впадающих в него, Средиземного и Аравийского. Минув пАгодные корпуса, через которые протянулась Китайская стена, экипаж двинулся в сторону, где виднелись серые облущенные корпуса, где жил когда-то Либериус со своими родителями, когда был еще маленьким мальчиком, они слабо освещались экономным светом. Там жизнь шла своим чередом: кто-то сидел как ни в чем не бывало и потягивал водку, ну а кое-где виднелись пожары, слышался плач, крики и взрывы, но и это не могло разбудить расплывшегося, как желе, и похрапывающего джентльмена. Примерно через четверть часа они вырулили на прямую гладковымощенную дорогу с яркими фонарями и молодыми вечнозелеными деревцами по бокам. Вдали виднелись высоченные хорошо освещенные кованные ворота с огромным золотым гербом сверху, возле которых караулили одетые в красные камзолы и высокие меховые шапки чинные вычурные часовые. Навстречу вышел один из них, не желая подпускать повозку, не имеющую особых знаков отличий, вплотную к воротам.

– Ты не туда заехал! – выкрикнул он из далека, махая факелом. – Разворачивайся! Либериус не спеша направлял Пегаса к воротам. На моей кибитке даже фонарики не горят, керосин закончился, думал он про себя.

– Стой! Я кому говорю?! – солдат приблизился, схватил за узду лошадь и остановил ее. – Ты что уснул? – грозно вопрошал часавой.

– Я нет, а вот он – да. Либериус указал на спящего джентльмена. Солдат вскочил на ступеньку и мгновенно замер от удивления.

– Где, мистер… – недоговорил он. – сел в твою бричку?

– На улице Свободы. Его извозчик был слегка пьян.

– Предъяви лицензию? – фамильярно бросил он. Либериус привстал и открыв крышку у своих переделанных козел, достал оттуда заламинированный документ с фотографией. Часовой подсвечивая факелом тщательно изучил его. – Проезжай прямиком к башне, там вас встретят. – сказал он, и подав знак факелом, чтобы открыли ворота, спрыгнул с подножки и последовал сзади. Ворота отворились и они въехали внутрь. Высоченный, железный, кованый, черный забор опоясывал Башню по кругу. От одних пропускных ворот к другим расстояние составляло метров пятьдесят, дорожка была неширокая, слегка приподнята каменистой насыпью над уровнем воды, а по обеим сторонам полукругом, огибая Башню справа и слева и встречаясь с противоположной стороны, отделяясь подобной дорожкой, красовались озера: Каспийское и Гурон, по которым медленно передвигались фигуры белых и слабозаметных в темноте черных лебедей. За другими воротами, которые лошадь прошла аллюром без остановки, распростерлись Висячие сады Семирамиды. Расстояние, которое невооруженным взглядом от вторых ворот и до Башни отмерил Либериус, занимало примерно метров сто, не больше, и эта часть была очень хорошо освещена. Как ни странно, но кроме трех часовых у первых ворот и двух – у вторых, охраны больше нигде не наблюдалось, не беря во внимание то, что камеры наблюдения были натыканы повсюду, чуть ли не на каждом фонаре. Повозка подъехала прямо к входным высоким прямоугольным дверям Башни. Либериус посмотрел на крепко спящего пассажира, снял капюшон и прикрикнул:

– Приехали! Просыпаемся! – клиент по-видимому не слышал. Либериус спрыгнул вниз, стал на подножку, посмотрел на спящего господина, недовольно вздохнул, и взявшись крепко за плечо, с усилием потрусил его:

– Приехали! Пора вставать! – громко сказал он. Джентльмен приоткрыл затуманенные глаза и хотел было тут же их закрыть. – Встаем, встаем! – не давая ему заснуть, тормошил его Либериус. Клиент снова открыл глаза и широко открыв рот зевнул, навел фокус, посидел еще минуту, протер большими ладонями сонное, уставшее, лоснящееся лицо и, подняв упавший цилиндр, сказал:

– Послушай… ты парень крепкий, рослый. Помоги мне встать и добраться до двери, дальше я сам. Казалось, что разница у них в весе была килограммов сто не меньше. Либериус встал с подножки и дал ему руку для опоры. Тучный джентльмен надел цилиндр и опершись правой рукой об крепкую руку извозчика, кряхтя, стал постепенно подниматься, опираясь левой рукой о сидушку. Вся повозка ходила ходуном. Казалось, что вот-вот проломится пол.

– Становитесь на ступеньку. Аккуратно… Я держу, держу. – Джентльмен тяжело дыша, с усилием, но благодаря крепкому подставленному плечу, все же ступил на землю.

– Подожди, подожди… – его все еще шатало. – Помоги мне дойти до двери. – Либериус бесцеремонно закинул его тяжелую руку себе за голову. Благо, что они были примерно одного роста. С трудом дойдя до высокой на вид невероятно тяжелой массивной железной двери, они остановились, джентльмен попросил завести его внутрь, сказав при этом код из четырех цифр. Либериус прислонил его к стене.

– Год моего рождения. – усмехнулся он и удобно подпер спиной серые массивные камни, из которых была возведена высоченная Башня. ЗамОк отщелкнулся и огромная, толстая дверь бесшумно приоткрылась.

– Ты хороший парень, как тебя звать?

– Либериус, – сходу ответил он. – Легко запоминается. – господин одобрительно качнул головой.

– Послушай, Либериус, будь добр, доведи меня до моей комнаты. Боюсь, что не дойду сам, ног не чувствую, да и в руках силы нет совсем. Не дай Бох упаду, некому будет меня и поднять. – усмехнулся он, не веря в то, что его состарившееся тело стало реагировать так, как ему это угодно, а не владельцу. Машина движется уже сама собой. Подумал Либериус. – Сегодня… – джентльмен, широко улыбаясь, поправился. – Да, нет, по-видимому, уже вчера, был день рождения моего сына. Вот я и перебрал.

– Пойдемте уже. – Либериус снова подошел к джентльмену, не желая задерживаться, закинул его податливую правую руку себе за голову, левой попытался обнять необъятную талию и делая упор на ноги завел его внутрь, где при слабом свете он разглядел винтовую каменную лестницу с левого боку и подъемную квадратную старинную кабинку лифта, обрамленную золотыми узорами, расположившуюся посередине. Они зашли внутрь этого уникального лифта, джентльмен глубоко вздохнул, собрался, откашлялся и, насколько это было возможно, трезвым голосом произнес:

– Предпоследний этаж. – двери сами медленно закрылись и лифт с тихим шелестом потянулся вверх. Пространство внутри было просторное, человек на 6-8. Красное дерево, которым он был обит, поблескивало от неяркого света исходящего из мутно желтого плафона, напоминающего бутон тюльпана, висевшего сбоку. На полу лежал темно бордовый ковер с золотистым узором, в который слегка проваливались мокрые от дождя ботинки. Кнопок нигде не было. Вероятно, каждый называл нужный ему или ей этаж, подумал про себя Либериус, вспоминая старые изношенные лифты в госпиталях, которыми он часто пользуется доставляя провизию, а также поднимаясь к себе на девятый этаж, где находилась его крохотная студия, в которой интерьер был очень скудный: кухонная плита над маленьким холодильником, навесной шкаф с набором посуды на двух персон, столик с двумя стульями, кровать и старинный бабушкин патефон, в правом углу стоял когда-то вральник, по которому бабушка любила смотреть балет и экранизированные театральные представления, но сейчас всего этого не показывают, а показывают такую глупость, что Либериус не долго думая, первым делом, избавился от этого ненужного громоздкого ящика. Либериус, поддерживая обмякшего господина, который устало и сонно дышал, смотрел вниз и разглядывал узоры под ногами, вспоминая, как когда-то, будучи ещё маленьким мальчиком, его бабушка ездила с ним на поезде, объезжая все укромные уголки нашего, тогда ещё Пансионата, и прогуливаясь по улочкам, они всегда заходили в местное кафе, чтобы попробовать здешнюю своеобразную кухню и пообщаться с его посетителями и обитателями, и так как бабушке, будучи тогда ещё довольно молодой, всегда хотелось узнать как можно больше о людях живущих в самых удаленных местах нашей Вселенной, со всех концов омываемой бескрайними океанами, которые при нужде можно было перепрыгнуть, если хорошо разогнаться, поэтому она и выискивала маленькие местечковые местечки, местными посещаемые. И находясь однажды в одном таком уютном кафе, где они пили чай и кушали хумус вместе с фалафелем, маленький Либериус стоял на таком же темно-бордовом мягком ковре с похожим узором. Лифт остановился, двери открылись и Либериус с тяжелым господином шагнули в очень просторную, панорамную, круглую, тускло освещенную одним ночником, висевшим над кроватью, комнату с высоким потолком. Окна размером чуть больше иллюминатора равномерно расположились по кругу. Кровать неприлично большого размера стояла посередине, позади ее возвышался деревянный шкаф-купе со множеством узких ячеек, где на каждой виднелся маленький флажок. Слух Либериуса потревожил очень странный звук похожий на храп, который он сразу же услышал, и не поверив своим ушам, округлив до безумия глаза, как-будто бы он увидел то, что предполагал увидеть, но об этом даже и не мечтал, – бесцеремонно потащил джентльмена к кровати, чтобы убедиться в том, что ему не показалось. Приблизившись к кровати и неопрятно уронив господина в рядом стоящее кресло, он пригляделся и не поверил своим глазам. Там, в ряд под одним одеялом, тесно прижавшись друг к другу, по-детски улыбаясь во сне и похрапывая, мирно спали все известнейшие, не сходящие с экранов вральника, главврачи. Каждый из них безмятежно прижимал к себе свою мягкую домашнюю игрушку: бурого мишку, панду, круасан, овчарку, статую свободы, месяц со звездой, щит Давида и Биг Бен, а также еще несколько голов и игрушек, которых Либериус не смог разглядеть. Кто-то даже двигался тазом во сне, ублажая соседа единого пола, своей дружеской, самодумающей телесной торпедой, ковыряясь ей в чужом мусорном баке, как в своем.

– Я так и думал!.. – утвердительно покачал головой Либериус. – Так и думал. Удивляться здесь нечему… – Джентльмен, тяжело дыша, опустил голову на мягкий воротник и сказал:

– Тебе все равно никто не поверит. – почти шепотом проговорил он. Либериус с легкой ухмылкой наблюдал эту милую спящую идиллию.

– Все эти спящие головы только гавкать умеют по команде. Раньше мы выбирали лучших из лучших, а теперь приходится выбирать лучших из худших. Тра-ги-ко-ме-дия, одним словом, пьяным усталым тоном протянул джентльмен. – но трагедия все таки превалирует.

– Деградация начинается с верхушки. – заметил Либериус. Джентльмен только глубоко вздохнул, без малейшего желания разговаривать на эту тему.

– Странно, что здесь, под одеялом, нету Папы Руинского. – Либериус вопросительно взглянул на джентльмена, который звучно усмехнулся.

– У него есть с кем спать, ты не переживай.

– Не сомневаюсь…

– Ты поможешь мне раздеться? – властно и в то же время с какой то беспомощностью вопросил джентльмен. – Я очень устал и, как назло не подумав, отпустил вчера еще своего лакея, дав ему выходной.

– Вы же здесь не поместитесь? – с иронией спросил Либериус, кивая на кровать и помогая снять объемную мягкую шубу. – И ячейка в шкафу слишком узка для вас.

– У меня отдельная кровать, там, – он махнул головой, – за этим шкафом. Там же и мой личный гардероб. – Либериус помог подняться не подъемному пожилому господину и они обойдя высокий шкаф оказались, как бы в отдельной комнате с массивной резной деревянной кроватью, таким же резным старинным гардеробом, креслом и письменным столом, стоящим под иллюминатором, откуда открывался вид на часть мерцающей ночной Вселенной.

– Друг мой, будь добр, помоги мне пожалуйста избавиться от этих колодок. – умоляюще попросил джентльмен, указывая головой на свои туфли 48-го размера. Либериус повесил в гардероб шубу, подошел ближе, и видя его мучение, помог снять прилипшие к ногам туфли, моментально воскресив этим действием благодарного господина. – Ху-ух… Уфф… Наконец-то… Ты мне жизнь спас, спасибо! – с огромным облегчением улыбнулся он. Либериус собрался уже было откланяться, но джентльмен остановил его:

– Нет нет, постой. Ты что без денег собирался уйти?! Я ведь тебя не отблагодарил ещё?.. Либериус остановился на полпути к лифту, он догадывался, кто на самом деле был этот Большой джентльмен и кого он привез домой.

– Не стоит. То, что я сегодня увидел – бесценно! И, да! Вы правы мне никто не поверит, а мне это и не нужно. Я всегда догадывался о том, что они все спят под одним одеялом. Всегда! Особенно… нет, благодаря Вашему правлению, Вашей монополистической системе… Прощайте!

– Прощай, Либериус. Благодарю за помощь. Да!.. Когда зайдешь в лифт, просто скажи: “Вниз.” Либериус кивнул и скрылся за длинным шкафом, на прощанье окинув взглядом общее ложе. Домой он приехал с чувством глубокого удовлетворения и разочарования одновременно. Заварив себе чай из цветков ромашки, и слушая на бабушкином старинном патефоне партиты И.С. Баха за кухонным столом, он уснул.

Глава 4. Морок.

… и я бы мог еще рассказывать и рассказывать о массе душевнобольных: правдолюбах, истинноверцах, докторах, их прислугах, неврастениках и т.д. и т.п., но всё будет только повторяться, как и повторяется уже много-много веков подряд. Меня все время преследует один вопрос: почему они нас истребляют? Почему сначала создают все условия для безмятежной спокойной жизни, а потом снова войны и катаклизмы, эпидемии и пандермии?.. Кто отвечает за все это? Чьих это рук дело? Пациенты, это понятно, виновны только от части, по доверчивости своей и незнанию; вернее от принятия незнания и неосознанным отказом от знания. Кому нужны эти войны?! Они сами не хватаются за оружие, – они могут договариваться, уступать, меняться, соглашаться на компромиссы… оружие вкладывается им в руки, а идеология вдалбливается в головы. Конечно! Ну, конечно, сначала провокация – страшная, безжалостная, кровавая провокация. Это ужасно! Человечностью здесь даже и не пахнет. Обманом, да! гнилью, да! расчетливостью и псевдопомощью тоже да, но только не искренностью, тем более Человечностью! И так снова и снова… Мы должны противостоять этому! Должны вернуть наше человеческое сознание обратно, а с ним и права, которых нас лишили, потому что мы и сами не знали как ими пользоваться!.. Нельзя быть настолько глухими, слепыми, немыми, а главное тупыми, пациентами. Нужно приложить все усилия, чтобы переродиться в Человека.

“Вас не перевоспитать! Как не бросай соломинку. Устал и я кричать раскладывая логику. Устал и я реветь и падать обессиленным, как зимний я медведь, шатаюсь весь в унынии. Незванный зимний гость, голодный, обездоленный, – он ищет свою кость, а с ней – людскую логику.” – говорю себе, что бесполезно и все равно пытаюсь до них достучаться, а может быть уже и не до них, а до тех, – тех, кто будет после них? Ведь все же перерождается. Все циклично… И после страшного кошмара всегда наступает преображение, и в сознании тоже, и тоже контролируемое, не самоличное. Не знаю… Звон в ушах… Опять этот звон или гул… Усиливается, потом исчезает, затем снова… Я задумался, попытался по крайней мере, на сколько хватало самообладания, и постарался посмотреть пристально в окно, – окно?! Свет! Свет в окне… Улица…Оконная ветхая рама. Белый подоконник. Свежий, влажный воздух повеял из маленькой приоткрытой форточки. Дневной свет… и в то же время все плыло, как в тумане… Плыло ли это мое подсознание, которое казалось мне всегда четким, нет, не думаю, наверное, это мое сознание, было чем-то затуманено, чем-то искусственным, не своим естественным мусором, а какой-то тяжестью вызванной посторонним химическим вмешательством в серую кору головного мозга. Мозг казалось раздваивался и работал сам собой, создавая идеально чистое воображение и видение, унося и части моего тела в утопические фантазии; один был лишний, но, кто именно? Я или он? или он – это я?.. Или не он и не я? Непонятно… Стараясь навести фокус и чувствуя, как напрягается серое вещество, я первый раз, как мне казалось за долгое время отсутствия, обратил внимание на ржавую решётку с наружной стороны, на которой повис пожухлый, мокрый дубовый лист, дергающийся от порывистого ветра. Осень, подумал я и глубоко вздохнул, ощущая возвращающиеся чувства осязания, обоняния, зрения, – да, зрения, которое, как многие думают, одно, но это не так, каждое наше душевное, а также умственное состояние, меняет ракурс зрения или созерцания, все зависит от состояния нервных клеток, способствующих по-своему рассматривать людей и предметы нас окружающие, и все это напрямую связано с отсутствующим какое-то время сознанием. Даже появилось чувство голода, и такое, будто бы я не ел целый месяц.