“От чего они такие важные?” – спрашивал я своего отца, когда мы проходили мимо позолоченных куполов и звенящих колоколов, смотря, как проходят, выпучив животы, с огромными на них крестами, бородатые Папские Попы. “О того,” – отвечал отец, – “что для того, чтобы обманывать народ, нужно быть важным. Тогда тебе поверят. Нужно убедить народ, что ты знаешь больше, чем они, и что все Вселенские тайны доступны лишь тебе, но не им – то есть не нам. Ведь само по себе учение элементарно: “Бига придумал Папа Руинский, чтобы превозносить, почитать и т.п.. А Диабло, чтобы отвАдить и запугать.” Убери одного и второй отпадет автоматически, и живи себе счастливо, независимо, свободно и непринужденно. Все проблемы исчезнут сами собой.” – я слушал тогда своего отца и думал, может быть они, эти толстопузые Попы, и в самом деле особенные?.. пока не вырос и не убедился в его правоте. Выходя из нашей серой зоны, которую непременно нужно посещать, хотя бы время от времени, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя живым, – живым среди вычурных зданий и ровно вымощенных мостовых, среди снобов и холодного расчетливого ума, среди всего нарочитого и искусственного, среди всего того, что, к моему большому сожалению, начинает заполнять и наши серые, кодта-то полуживые, зоны. И все таки какой-то дух – дух анархизма, непослушания, свободолюбия, в тех выстраданных, серых руинах, пока еще остается, улавливается чуткому чутью чувственного пациента, который понимает все происходящее и даже не мечтает воспроизвести все утраченное, но мечтает о том, чтобы живые души живых живущих продолжали жить и творить, создавать и любить! Даже в этих условиях, которые вот-вот сотрут с лица Вселенной большую часть нашего переполненного, съехавшего с катушек санатория. А винить то будет некого… Ну, а если пройти через квартал немного подальше от наших однотипных серых коробок, где я провел все свое детство, и выйти прогуляться по старинным ухоженным узким улочкам, из окон которых слышна ненавязчиво звучащая музыка барокко, то там можно встретить чинно и благородно гуляющих парами или поодиночке людей, которые, прохаживаясь по этим милым улочкам, спешат в оперу, на балет или в театр. Там, как могло бы показаться на первый взгляд, течёт совсем другая жизнь: спокойная и умеренная, с другой ментальностью, осознанностью и “человеколюбием”, но нет… всё, что я перечислил, было присуще этим, казалось бы умиротворенным, душевно больным, лишь только до недавнего времени; но наряду с нагнетающей обстановкой все эти “человеческие” качества, привычки, “свобода”, наконец, канули в лету, пропали, испарились… Осталось лишь послушание и повиновение, которого эти регионы (в определенный промежуток времени) были лишены, в отличии от наших: в меру своей образованности, просвещенности, интеллектуальности и т.п., но ничего, как мы видим, им не помогло… Человеческий мозг слаб и покорен, в особенности, если он напуган. Поэтому на сегодняшнее время, даже слушая спокойную барочную музыку, массы постояльцев этого тихого уголка, как смиренная рота новобранцев, молчаливо шагают под дудку Гегемора, раскланиваясь покорно по сторонам таким же умиротворенным душевно больным, но уже из соседних корпусов, в которых обожают обгладывать лягушачьи лапки, выбрасывая остатки в Сену, и пялиться на высоченный кусок металлолома, возвышающийся у них на центральной площади. Есть ещё два очень важных региона, имеющих наверное самый значительный вес и уважение со стороны как своих больных, так и соседних корпусов. Правда, находятся они не совсем в центре, скорее на окраине, но все еще в пешей доступности. Один главврач обосновался на острове, построив на маленьком клочке суши, образовавшейся посреди нашего заброшенного озера, несколько пансионатов и “Биг-Бэн”, заняв этим абсолютно всю территорию. А второй – обосновался на “новой земле”, пустыне другими словами. Там вообще ничего не было кроме песков, колючек и индейцев. Не так давно этот заброшенный кусок земли застроили и облагородили, как смогли, вот только благородных людей там днем с огнем не сыщешь. Так и получается, что на сегодняшний день все варятся в одном и том же котле, с одинаковыми правилами игры, одинаковыми психическими заболеваниями и больными постояльцами, за состоянием которых непрестанно следит вездесущий Профессор Гегемор.

Глава 2. Либериус.

Автор, как мне кажется, расскажет обо мне лучше, чем я сам буду говорить о себе, хотя, как мне бы хотелось, иногда мы все таки будем меняться ролями и я тоже буду вставлять своих пять копеек, на которые когда-то можно было совершить местный телефонный звонок из уличного автомата, стоявшего на углу между корпусами. Помимо этого телефона автомата были раскиданы ещё несколько автоматов чудо техники: автомат газированной воды, пивной автомат, автомат с пепси колой и было даже несколько автоматов выдающих мороженое. Как ни странно, но мне почему-то кажется, что раньше, если не все, то очень многое, было создано для людей – для жизни. И еда была более натуральная, и отношение к пациентам, которые ценили такой подход и пытались хоть что-то сделать ради своей территории, своих палат, врачей и всей утопической идеи, которая рухнула из-за слабого и неразумного правления. И если тогда, раньше, все создавалось для жизни, для пациентов, то сейчас для кого или для чего?.. Сначала эпидемии и войны, а затем псевдо восстановление. Всё довольно ясно, как мне кажется. Всё идет через века и по кругу – по кругу крутящегося нашего Вселенского шарика, который вздыхает и расстраивается, перенося на своих плечах этот сумасшедший дом, непроизвольно выдавливая из себя катаклизмы. Система одна. План неизменен. Страдает планета от нашей лени. “Все мы разные, все индивидуальные. Одинаковых людей не бывает, а они хотят, чтобы были; делают все для этого, борются за это и добились, в конце концов, своего – мы им позволили.” – говорила моя бабушка, когда мы оставались наедине. Родители работали до поздна, а бабушка получала заслуженную пенсию, продолжая выполнять свой рабочий долг, но только на половину, приходя домой после обеда, что и служило нашему частому общению или просто молчанию, в котором мы пребывали большую часть времени, особенно по вечерам, когда она что-то штопала, слушая свой старый патефон, а я, отложив недоделанные уроки, читал. Между нами была идиллия. Мне было лет тринадцать или четырнадцать на то время, когда бабушка решила покинуть “Клинику Мечты”, уволившись из нее, предварительно написав письмо тогдашнему главврачу с просьбой освободить ее от обязанностей, которые за сорок непрерывных лет труда обессилили ее тело и разум и впоследствии заставили уйти в мир иной: тело – под землю, душа – на очередной старый виток. И так как родился я среди отделений и палат построенных без малейших архитектурных изысканий, в виде серых каменных однотипных коробок, в которых порой менялись только формы, начиная от квадрата и заканчивая прямоугольником, и все местные постояльцы носили поверх халатов однотипные верхние одежды, а детвора игралась палками, приспосабливая их ко всему, что приходило на ум, то от всего этого обозрения не могло не возникнуть чувства иронии, и в то же время это же чувство от незнания и неведения не позволяло наслаждаться прекрасным, находиться среди него, созерцая архитектуру, наслаждаясь при этом атмосферой свободы, которая всё же присутствовала, но только в других не столь отдалённых частях нашего закрытого (как выяснилось) пансионата. Всё, что создаётся вокруг человека: архитектура, музыка, живопись, литература, поэзия и т.п., в большей или меньшей степени влияют на его душевный мир, формируя внутреннюю красоту, развивая интеллект и расширяя мировоззрение. Или ты растешь среди Прекрасного, или же среди трущоб, по-другому я не хочу называть захудалый уголок нашей больницы. От этого всё местное общество и соответственно моё поколение, проживающее в той же части что и я, уже с рождения имели своего рода ментальные отклонения и в связи с ними, на сколько я могу судить, отведенную территорию нашей больницы никто не покидал, пытаясь хоть как-то, если не излечиться, то хотя бы дожить там до конца своих дней, успокаивая себя тем, что живёт в превосходном обществе единомышленников и абсолютно одинаковых по духу и развитию собратьев; хотя, как я выяснил чуть позже, по истечении ряда лет проведенных в странствиях, общество, проживающее в близлежащих регионах, через квартал или два, ничем особенным не отличалось, а может быть даже было еще более ущемлено, загнано в рамки, навеки утратив способность к правде и душевной, откровенной любви, – больше притворствуя. Да, я часто убеждался в холодном, рассудительном, отрешенном, эгоистичном, расчетливом складе ума и характере наших соседей, которые казалось бы живут в идеальных условиях для жизни, где эстетика, искуство, наука и красота архитектурных сооружений завораживает и сводит с ума, и в то же время все перечисленные мной прикрасы ни в коей мере не сформировали свободную, независимую, душевную, наполненную любовью индивидуальность, которая сама должна была созреть и шагнуть уверенно во Вселенную. Индивидуум должен родиться и созреть точно так же, как и Гений. Это индивидуальный процесс внутреннего развития – внутреннего роста. И, да, конечно, если тело и сознание (душа) рождается в прекрасной обстановке и условиях, ему соответственно легче, но только в том случае, если оно созрело уже в утробе матери, если же нет – это может быть долгий, не всегда завершенный, путь идущий по кругу. Имя Либериус я получил в роддоме, когда мои родители, выбирая между несколькими именами придуманными ими лично или подсказанными им их друзьями, не могли прийти к общему решению, поэтому решение принимал наш выдающийся хирург Гиппократ, который не чурался своей работы и делал ее с огромным удовольствием, предпочитая ее вместо душного бездушного кабинета. Он взял тогда меня на руки, посмотрел улыбающимся – мудрым взглядом и сказал: “Да будешь зваться ты, Вселенское созданье, Либериусом, сыном Кроноса и Реи!” Так мне об этом рассказывал мой отец, а я никогда не мог понять, шутит он или говорит чистую правду; но то, что всю свою сознательную жизнь, которая началась еще в раннем возрасте и продолжается по сей час, я чувствовал себя каким-то особенным, не таким как все (как и каждый взрослый, не только ребенок) – это факт; даже когда рубил дрова или работал на каменоломне, добывал уголь или просто ловил рыбу, вся эта деятельность проходила независимо от меня, не вовлекая мою созерцающую душу порой в совсем нелегкий физический труд, а также мысленные процессы, которые казались видимы моему отвлеченному сознанию, а оно в свою очередь не соприкасалось с чередой воображаемых мыслей. Тело могло трудиться до износа, до полного изнеможения, мысли клубиться, туманиться и закручиваться, а сознание (душа) в это время парило в сторонке, улыбалось никому не видимой улыбкой и наслаждалось своей текучей эфирностью, которую невозможно нагрузить никаким, даже самым невыносимым, трудом, задурманить самыми изощренными потусторонними мыслями, сознание, которое невозможно унизить и оскорбить, как бы не старались главврачи, а с ними и слаборазвитые пациенты (которых большинство) нашей общей психушке, – ничего у них не получалось. “Душа непричастна и бессмертна! Она может жить независимо от тела.” – это именно то, что говорил мой кузен Сократ перед самой смертью, которого приговорили за то, что он отверг всех Греческих, да и не только, Бигов, обязав под присмотром палачей принять лошадиную дозу яда. “Тело мое постепенно умирает. – говорил он своим ученикам, стоящим подле его ложе. – Я не чувствую уже своих ног, но внутренняя энергия жива, жива независимо от отмирающих конечностей. – ученики стояли и оплакивали его. – Не стоит плакать друзья мои. – успокаивал их Сократ: – Я уже не чувствую своего тела, но энергия как и прежде жива. Через несколько секунд я уже не смогу говорить и видеть вас, но энергия, душа или сознание будет продолжать жить – жить своей неземной жизнью. Вот и сечас, я уже не вижу и не слышу вашего рыданья, а вы не слышите меня, но эфирная энергия все также течет в этом обездвиженном, умиротворенном, окаченелом теле, которое вскоре зароют в каменистую афинскую глину, а я… – я растворюсь во Вселенной! Я уже это делаю…” Либериусу вспомнился их последний разговор, когда Сократ зашел к ним в гости прямо перед судом попрощаться, зная прекрасно о последствиях. “Здравствуй, Либериус!” – сказал он мне. Мне было тогда лет шесть или семь. Я указал ему на стул. Он отказался, но не остался на пороге и вошел в наш светлый дом. Дома никого кроме меня не оказалось. “Перед тем как я исчезну, – улыбаясь, он говорил со мной так, как описывались сказки в детских книжках. – мне хотелось бы рассказать тебе об одном противном, непослушном сером веществе, живущем в наших головах. – он улыбался и я ему в ответ. Его белоснежная тога светилась от прозрачности, как и все его светлое естество. – Не бойся смерти. – сказал он, смотря своими голубыми открытыми глазами в мои голубые детские глаза. – Серое вещество, друг мой, будет еще долго бунтовать, такова его природа, но ты не поддавайся. У него масса приверженцев и последователей, но тебе с ними не по пути. Даже после смерти оно будет кочевряжиться, не обращай на него внимания; а сейчас тебе нужно подготовить свое подсознание, которое гораздо глубже и мудрее, которое и есть – ты! твоя сущность!” – его улыбка еще сильней расплылась, а я с каждым его словом погружался в неведомую мне глубину. В доме было тихо, тепло и солнечно. С улицы доносилось пение птиц и треск цикад. Он стоял передо мной как солнце, согревающее и обнадеживающее. Я верил каждому его слову и не верил всем остальным, не понимающим его. – “Твое подсознание, сынок, поможет тебе перейти в другой портал, – я уже слабо его понимал, но слушал очень внимательно. – который напрямую связан с Космосом. – он указал указательным пальцем в потолок. – Там, макрокосм, а здесь, – он, этим же пальцем, прикоснулся к моему сердцу, пронзив грудь, – здесь – микро. Нужно развивать его и беречь, беречь от безумных масс, которыми переполнился наш бедный госпиталь. Но, возможно, я научу тебя, а ты, когда вырастешь – их. – он снова широко улыбнулся. – Поэтому развитое обнаруженное тобой подсознание или интуиция или, как многие привыкли называть, душа, действующая независимо от серого вещества, поможет тебе жить и умереть сознательно, бесстрашно, с улыбкой на лице, не хватаясь за ценности серого вещества, которых масса… у них оно называется коллективное бессознательное, и кочует без остановки из тела в тело, из ума в ум; а сознательному обнаруженное им подсознание поможет оторваться от отжившего тела и отлететь домой, в Макрокосм, чтобы снова не перерождаться и не мучаться еще и еще, снова и снова…” – пока я стоял так с открытым ртом, усваивая то, о чем говорил кузен, что даже и не заметил, как он ушел.