2. Физрук

Каждый год в начале сентября Семен Гармаш обращался к первокурсникам с одной и той же приветственной речью. Эта речь была хитом в университете и за его пределами, разошлась огромным количеством копий по смартфонам студентов и преподавателей, собрала десятки тысяч просмотров в Интернете. А выглядело это так.

Выстроив салажат на беговой дорожке стадиона, он долго их изучал, не говоря ни слова. Как следствие, студенты, привыкшие балаболить, затихали, ждали какого-то развития. Добившись полной тишины и предельного внимания, Сеня приступал к монологу:

– То, что я стою здесь, является результатом очень неудачного эксперимента. Сначала хотели прислать сюда из головного корпуса по одному преподавателю для каждой группы и каждого факультета. Однако университет зажал денег, люди отказывались ехать в эту подмышку города, поэтому перед вами стою я, не сумевший как следует спрятаться.

Студенты, не готовые к такой необычной форме знакомства, начинали переглядываться. Впрочем, им это определенно нравилось – уж куда больше, чем «плач Ярославны» какого-нибудь пузана из областного министерства образования или депутата ЗСО.

Сеня меж тем, заложив руки за спину и медленно прохаживаясь перед строем, продолжал:

– Должен сказать, что я худший преподаватель на кафедре, худший преподаватель на факультете и номинируюсь на звание худшего преподавателя во всем нашем вузе. А ещё я с детства ненавижу физкультуру, поэтому вы будете для меня в какой-то степени обузой. Также хочу отметить, что я плохо переношу большие скопления людей, поэтому чем меньше вас будет на парах, тем лучше для моего психического здоровья.

Молодежь бурлила, переговаривалась, посмеивалась. Семен же был зверски серьезен, ни один мускул не дрожал на его лице.

– Кстати, девушки, вам я разрешаю по естественным физиологическим причинам пропускать пять пар в семестре. Те, кто не воспользуется этим священным правом, будут вызывать у меня подозрение, а я не люблю подозревать, когда вполне уверен.

Девчонки робко аплодировали. Семен поднимал руку, призывая к тишине.

– Парни, вас мне обрадовать нечем. Ваши естественные причины не посещать физкультуру известны с тех пор, как в пантеон греческих богов затесался некто Бахус. Однако у меня поводом для вашей неявки может быть лишь гибель в результате передозировки. Вопросы?

Парни смеялись. Вопросов не было, это же шоу.

– Далее, я разрешаю вам подделывать справки и иные бумажные документы, подтверждающие, что у вас есть физические нагрузки помимо университета. Допустим, приносит мне человек филькину грамоту, в которой сказано, что он три раза в неделю посещает секцию карате или чемпион области по метанию гранаты, – я сделаю вид, что верю, и отпущу на все четыре стороны.

Тут наверняка кто-нибудь из студентов поднимал руку.

– Скажите, а если я на самом деле активно занимаюсь спортом?

– Тогда вам сам Бог велел. Я ведь это к тому говорю, что многие из вас действительно будут подделывать справки, так что мы, считайте, договорились на берегу. Всё усвоили? Тогда пару кругов для разминки – бегом!

Студенты его любили. Несмотря на разрешение Семена забить на физкультуру, молодые люди предпочитали ее не пропускать. Во-первых, физрук не лютовал – не заставлял отжиматься до потери сознания, не загонял на канаты и не предлагал насиловать козла. Он играл со студентами в волейбол и баскетбол, устраивал какие-то веселые старты наподобие школьных и вообще вел себя так, будто учебная программа была написана не для него. Во-вторых, на своих парах Семен Гармаш продолжал отжигать, как и на первом занятии.

– Шевелите булками, дочери порока! – подгонял он прыгающих со скакалками девчонок. – Я верю, что ваши рыхлые попы могут выглядеть лучше! Докажите мне!

Девчонки хохотали и прыгали усерднее.

– А вы, потомки Венички Ерофеева, – обращался он к пацанам, – долго будете шары в штанах перекатывать? Кто из вас подтянется на перекладине хотя бы три раза, к тому обещаю целый месяц обращаться по имени и добавлять «господин». Вперед!

Девушки были влюблены в Гармаша. Внешне он был далеко не Брэд Питт – долговязый, худой, со смешными эльфийскими ушами, – но обаянием укладывал на лопатки. Одна из первокурсниц как-то не выдержала, подошла к Семену по окончании пары вся такая вспотевшая, в полуоткрытом спортивном костюме, пахнущая возбуждением, и попросила индивидуальных занятий. Глаза ее призывно блестели.

– Давай-ка отойдем, – сказал Сеня.

Он завел девушку за борт хоккейной коробки.

– Послушай меня, красавица… эмм, как там тебя?

– Катя. – Студентка сразу сникла.

– Катя-Катерина… В общем, так, запомни сама и передай всем, кто захочет повторить твой подвиг: мои индивидуальные занятия включают нестандартные индийские практики с участием неограниченного круга инструкторов. Сколько ты потянешь?

Девушку как ветром сдуло.

Разумеется, новость о наклонностях физрука в тот же день облетела весь первый курс. Сеня был вызван на ковер к декану.

– Что ты там опять отчебучил, клоун? – с усмешкой поинтересовался кандидат социологических наук Анатолий Панкратов, тяжеловесный, маститый, увешанный регалиями, но добродушный, как Винни-Пух. – Опять своими оргиями детей пугаешь?

– Я уже не знаю, чем их напугать, Палыч.

– Зануду включить не пробовал? Устрой им ад на занятиях, они быстро о своем либидо забудут.

– Увы, – «виновато» шмыгал носом Сеня, – не могу быть добрым-злым, добрый я ужасно.

– Иди уже! – смеялся Панкратов. – Доиграешься когда-нибудь, харассмент впаяют.

– Скорее антихарассмент.

В тот день, когда Паша Феклистов выгуливал мопса Кузю, подбирая варианты его устройства, Семену позвонила Людмила Ставицкая, она же просто Милка.

– Ты в субботу едешь?

– Конечно, а как иначе. Нельзя нарушать традицию.

– Так-то верно, – вздохнула Милка. Голос у нее был какой-то невеселый.

– Есть сомнения?

– Не нравится мне Паша в последнее время. Замкнутый стал, молчаливый, ласкового слова не дождешься.

– С ним иногда случается. Меня больше Василий беспокоит.

– А с ним что?

– Два месяца в завязке, компаний избегает, кефир пьет. Такой противный стал.

– Он может не поехать?

– Поехать-то поедет, но ведь всю душу вынет. Представляешь, как в пьющей компании терпеть одного зашитого? Хотя нет, он не зашивался, он силу воли испытывает, а это еще хуже.

– Ладно, посмотрим. Лизка у тебя как? Концерт закатит?

– Без вариантов. Но я люблю экспрессивную музыку. Дети уедут к моим старикам, пусть орет сколько влезет.

– Не жизнь, а именины сердца. Ладно, на созвоне.

Закончив разговор, Семен вскипятил чайник, заварил лапшу. До следующей пары оставалось еще два часа, можно было предаться чревоугодию и почитать книгу. Сегодня он захватил на работу «Заблудившийся автобус» Джона Стейнбека. Начало вроде ничего.

3. Алкаш

Вася Болотов действительно не зашивался и не кодировался. Во-первых, он сомневался в эффективности подобных методов, а во-вторых, было в них что-то ущербное: выходило, что он просто слабак, не способный разобраться со своими проблемами самостоятельно, без внешнего принуждения. А он мог. И он докажет это!

Первая неделя далась ему нелегко. Он бродил по городу и не понимал, почему не может купить хотя бы пива. Он дал себе слово, что не будет покупать, но искренне не въезжал, чего ради себя истязает. Ведь это был его обычный ритуал во время прогулок: взять пиваса, пару хот-догов и присесть где-нибудь в тени под березками. В такие моменты жизнь не казалась ему чередой непреодолимых препятствий, она манила новыми возможностями. Правда, заканчивалось это глубокой алкогольной комой, потому что бутылка пива никогда не приходила одна, за ней выстраивались шеренгой шкалики водки и полторашки разливного шампанского из круглосуточного магазина. Вася не умел останавливаться и в минуты просветления завидовал тем, кто мог спокойно замахнуть за ужином стопочку, не ощущая потребности в продолжении банкета.

На второй неделе он обнаружил в себе развитие способностей к риторике: его потянуло на философские рассуждения и далеко идущие выводы. В принципе, Вася всегда был не чужд пустопорожней болтовне, но теперь по трезвости вдруг начинал к месту и не к месту анализировать вслух тенденции развития межнациональных отношений или проблемы современного образования. Отец выслушивал его речи со смирением, справедливо полагая, что пусть лучше сынуля треплет языком о вещах, в которых мало что смыслит, чем обзывает отца «пидорасом» и «пятой колонной».

– Наша школа сильна в формальных знаниях, но совершенно не сильна в практических, – говорил Вася за ужином, размахивая вилкой. – Школьники могут запоминать пройденную программу, но не умеют извлекать из этого реальные возможности в будущем. Метапредметность и комбинаторика знаний из разных отраслей для решения нетривиальных задач дается детям очень непросто. Ты понимаешь?

«Как два пальца», – думал отец, а вслух говорил:

– Тебе сосисок еще подложить? Там осталась парочка, не в холодильник же убирать.

Вася раздражался: я тебе о серьезных вещах толкую, а ты мне про сосиски, – но сорваться себе не позволял, отчего опять же страдал неимоверно.

Василий и Алексей Петрович Болотовы жили вдвоем. Мать и жена умерла несколько лет назад от инфаркта. В последние годы она, пожалуй, единственная вставляла сыну пистонов за безудержное пьянство. На том, видимо, и сломалась. Вася после развода вернулся к родителям, занял свою прежнюю комнату, обустроил в ней рабочий кабинет, но отчего-то не душевный подъем испытал, разделавшись с ненавистным браком, а впал в тоску. Он пил, пока были деньги, ненадолго выныривал на поверхность, чтобы продать пару статей местным интернет-порталам, а затем снова залегал на дно синей ямы. Мама пыталась встряхнуть его, давила на совесть, напоминала, что внучку неделями не видит, горевала и плакала, сидя ночами на кухне. Все было тщетно. В одно прекрасное солнечное утро она не проснулась. Сдалась и отправилась туда, где было намного спокойнее.

Отец к сыну относился проще. После смерти Натальи Антоновны мужчины тесно не общались. Вася торчал у себя в кабинете, Алексей Петрович облюбовал гостиную, где у него был свой телевизор и книжные полки. На сыновние загулы он почти не обращал внимания, зная, что никакими уговорами делу не поможешь. Так и жили – соседями.

На исходе месяца трезвости Вася едва не взял штурмом ночной магазин. Пришел за сигаретами, задержался у холодильника с фаст-фудом, приглядывая себе сэндвич посвежее, и вдруг впился глазами в алкогольный прилавок. Вот они, мои хорошие, мои сладкие. Соскучились, поди? А чего тогда прячетесь? Выйдите и поздоровайтесь, мол, челом бьем, Василий Алексеевич, как здоровьице ваше? Чой-то давно не заглядывали…

Чистый Шукшин, разговаривающий с березами.

– Дайте вон ту, – попросил он продавщицу.

– Какую?

– Вот эту… или нет, вон ту, побольше. Или нет?

Кажется, в тот момент он даже не осознавал, что срывается с привязи. Душа просила, ныла, ругалась и била копытом, требуя сатисфакции за недели мучений.

– Какую тебе? – торопила продавщица.

– Да любую, блять!

На его крик обернулись посетители ночника, двое парней и девушка, попивавшие пиво у колченогого столика.

– Алкоголь только за наличные, – сказала продавщица.

– Почему?! У меня нет! Возьмите карту!

– Какие карты за полночь! Давно уже все знают! Иди домой за налом или…

Она не закончила фразу. Вася кинулся через прилавок. Он хотел вцепиться девушке в горло.

– Иди сюда, жопа толстая! Карты она не принимает!

Неизвестно, чем бы закончился этот инцидент, кабы не парни из-за столика. Они живо подскочили к дебоширу, подхватили его за локти и вышвырнули на улицу.

– Еще раз здесь появишься, – кричала вслед продавщица, – я тебя ментам сдам!

Сидя на бордюре и потирая ушибленное колено, Вася поражался, до какой же ручки он дошел. Ведь даже будучи пьяным он никогда не позволял себе ничего подобного.

Впрочем, постепенно Болотов привыкал к своему новому статусу и даже находил в нем положительные моменты. Денег стало больше, сон постепенно стабилизировался, желудок перестал ныть по утрам, в зеркале отражался довольно приятный мужчина средних лет, а не опухшее красномордое чудище. Правда, и без неприятных открытий не обошлось: статьи, что он еженедельно сдавал заказчикам, и материалы в его авторском блоге становились все хуже и хуже. Пропал кураж, остроумие стачивалось, как коньки на асфальте, рассуждения и выводы теряли изящество и порой уходили в такие дебри, что сам автор не в состоянии был уразуметь, что он имел в виду.

– Веришь ли, я стал бояться писать, – сказал он как-то Семену за обедом в столовой университетского кампуса. Сеня пил зеленый чай, Вася посасывал клубничный морс. – Бывает, полчаса пялюсь в монитор и туплю: кому, о чем, зачем? Что я хочу донести до читателя, какие умозаключения нуждаются в выходе, чем я могу осчастливить людей? И пусто в голове, понимаешь?

– Еще бы, – кивнул Сеня. На самом деле его всерьез беспокоила новая Васькина манера изъясняться. Болотов слыл интересным блогером, пробовал писать художественную прозу, и лексикон его значительно отличался от общепринятого, однако сейчас Вася совсем уж скатывался к риторике магистра Йоды.