Roland Barthes

Marcel Proust Mélanges

Édition établie et annotée par Bernard Comment

Éditions du Seuil / INA

Переводчики

Елена Баевская, Елена Березина, Маргарита Литвиненко, Алина Попова

Редактор и автор послесловия

Елена Баевская

© Éditions du Seuil, 2020

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

От издателя

На карточке без даты, относящейся, вероятно, к концу 1970-х годов, Ролан Барт, имея в виду свое отношение к Прусту и причины, по которым ему хочется вновь им заняться (это будут курс в Коллеж де Франс, серия радиопередач и неоконченное предисловие), записал:

«…Еще по одному счету уплатить – или просто вернуть долг, – еще одно дело, которое нужно исполнить, один «проект», касающийся произведения, о котором я почти никогда не писал, но читал и перечитывал его, наверно, больше любой другой книги, правда, не вполне понимая, что оно собой представляет в целом, потому что пропускал целые куски».

И это поразительно: Барт при жизни публиковал о Прусте очень мало. Статья в La Quinzaine littéraire о двухтомной биографии, принадлежащей Джорджу Д. Пейнтеру (март 1966), текст о Прусте и именах в коллективном томе к семидесятилетию Романа Якобсона (1967, перепечатан в 1972 году в «Новых критических эссе»), «Замысел одного исследования» в журнале Paragone в 1971 году, лекция, прочитанная в Коллеж де Франс («Долгое время я ложился спать рано») в октябре 1978 года, которая будет напечатана в виде брошюрки маленьким тиражом, и статья в La Magazine littéraire в январе 1979 года о знаменитой загадке – о том, как «Дело пошло». Многообещающие тексты, всякий раз полные идей и вдохновляющих вопросов, но в сумме всего лишь около сорока страниц, прямо скажем, очень мало, если учесть, каким грандиозным оказался вклад Барта в новаторское прочтение Пруста и его значение для современности.

Кое-кто помнит также, какое потрясение испытал, слушая в 1978 году три передачи Жана Монтальбетти на France Culture в программе «Человек, город»; конечно, места, о которых шла речь, чаще всего разочаровывали, но Барт, опираясь на это разочарование, показал всё величие романа «В поисках утраченного времени» и происходящего в нем преображения.

Между тем Ролан Барт открыл для себя произведение Пруста в ранней молодости. В конце письма, отправленного из Байонны и датированного 30 августа 1932 года (Барту было тогда семнадцать), он поделился своим открытием с товарищем по лицею Филиппом Ребейролем: «И наконец писатель, о котором я должен тебе рассказать, – это Марсель Пруст: во избежание недоговоренностей сразу скажу, что он мне нравится. Многим он кажется скучным, потому что пишет очень длинными фразами: в сущности, Пруст и прозаик, и поэт, то есть в обыкновенном прозаическом повествовании он, подобно наблюдателю, изучающему расходящиеся один за другим круги на воде, анализирует все впечатления, воспоминания, которые возбуждает у него то, что он пишет: анализирует он с глубоким чувством, с печалью, иногда с остроумием; некоторые описания провинциальной жизни (в томе „В сторону Сванна“) – уж поверь мне, я сам сейчас живу в провинции, – захватывают своей правдивостью. Вся эта часть его книги крайне интересна и очень меня тронула. Во втором томе (я имею в виду „Любовь Сванна“) своя собственная интрига, он понравился мне меньше, пожалуй, я для него слишком молод»^[1].

В январе 1953 года (в этом году вышла его первая книга «Нулевая степень письма»^[2]) Барт пишет в L’Observateur: «Произведение Пруста прогрессивно в той мере, в которой, стремясь изображать отдельных людей, автор сумел, совершенно не прибегая к идеализму, показать, как ведет себя целая социальная группа. Левая литература, разоблачая одновременно человека исторического и человека вечного, участвует в своеобразном социологическом истолковании разных моментов истории всего человечества».

Позже, в 1963 году, Барт записывает в своей записной книжке, что «погружается в Пруста». В январе 1965-го упоминает, опять-таки в записной книжке, «Заметки о Прусте», затем, в начале 1966-го, возникает запись о «Семинаре по Прусту». В конце 1969 года он возвращается к этому замыслу, набрасывает заметки, а в январе 1970-го мы видим запись: «Подготовка курса о Прусте». В это время Ролан Барт на год уезжает преподавать в Марокко, в Рабат, и часть своей тамошней программы посвящает Прусту. В настоящем томе напечатан документ, который размножали на ротаторе и раздавали студентам, и там, помимо чисто педагогических задач, таких как обращение к истории и контекстуализация, между строк проглядывают главные направления его мысли; это «В поисках утраченного времени» как роман о письме и соотношение между героем и рассказчиком, между жизнью и книгой.

Но лишь во второй половине 1970-х Пруст стремительно врывается в центр вселенной Ролана Барта и его занятий. В 1977 году, после кончины матери, «Поиски» становятся для него почти талисманом. Барт видит в Прусте образец, возможность изменить жизнь (и письмо) – именно то, в чем он нуждается. Ведь Пруст и сам в 1905 году, после смерти матери, пережил прозрение (знаменитый переход от светской жизни к литературному затворничеству) – во всяком случае, Барт верит в это призрачное сближение между ними, хоть и сознает всю мифологичность своей мечты. Почему бы после «Фрагментов речи влюбленного^[3]» не отважиться на роман? Именно Пруст в каком-то смысле создал совершенный образец романа, а мы знаем, что Барт твердо придерживался принципа: быть современным – значит знать, что уже сделано (чтобы не повторять чужой опыт). Таким романом, совершенно современным и, быть может, неожиданным даже для автора, на которого снизошло прозрение, станет «Camera Lucida^[4]» (эссе, написанное между 15 апреля и 3 июня 1979 года, опубликованное в феврале 1980-го). Но тайна Пруста все эти годы будет питать скорбь Ролана Барта и, быть может, несмотря ни на что, потихоньку ему помогать.

Работая над «Camera Lucida», Барт записывает на карточку:

«Родство между Прустом и Фотографией: Фотография – это отчаянные поиски Прежнего времени, напряженное воскрешение памяти, в которой я (субъект) беспомощно блуждаю.

Это прекрасно видно по иконографии Пруста: его роман буквально иллюстрированный (фотографиями из его жизни).

И я – скромно, но как громко ни кричи, это не значит, что претендуешь на то, чтобы воображать себя Прустом, – я тоже пытаюсь сейчас написать свои „Поиски утраченного времени“ с мамиными фотографиями. И в этих попытках не больше нескромности, чем у Пруста, когда он рассказывал о своих матери и бабушке»^[5].

На другой карточке читаем:

«Мне бы хотелось когда-нибудь развить это свойство Романа – свойство страстной или нежной любви (некоторые мистики не различали Агапэ и Эрос, жертвенную любовь и любовь страстную) – в форме Эссе (я говорил о патетической истории Литературы) или в форме Романа, понимая под тем, что я для удобством называю здесь романом, любую Форму, новую по сравнению с тем, что я делал раньше, но с моим прежним дискурсом». Это и будет «Camera Lucida». Здесь драматургия восклицания «Вот оно!» идентична драматургии непроизвольного смутного воспоминания в «Поисках». Прошлое возникает внезапно, чудом превращается в настоящее и крушит преграды времени.

В тот же период Барт охотно включает Пруста в свое преподавание в Коллеж де Франс. Сперва Пруст фигурирует в двух занятиях семинара «Что значит держать речь?» в марте 1977 года (этот текст отсутствует в данном издании, потому что «Речь Шарлюса» в нем – предлог для более общего анализа отражения власти, господства и запугивания в речи). Еще подробнее о Прусте говорится на втором году курса о «Подготовке романа» (1979–1980)^[6]; он проходит по лекциям красной нитью и, пожалуй, служит компасом; из романа были отобраны наиболее важные фрагменты. После этого курса предполагался семинар, на котором должны были демонстрироваться фотографии людей, служивших в «Поисках» прототипами персонажей. Мы публикуем эти фотографии в настоящем издании вместе с набросками устных комментариев к ним. Если добавить к этому три существенные передачи на France Culture и одно неоконченное и неизданное предисловие, явственно видно, что для Барта в последние годы его жизни Марсель Пруст становится, пожалуй, важнее всего.

Объединить в одном томе тексты и выступления Барта, посвященные Прусту, – это, разумеется, нехитрый прием. Но это и восстановление справедливости, способ напомнить, насколько Пруст был в центре интересов Барта (или, что то же самое, Барт в центре интересов Пруста).

Мы также добавили один неизданный текст (предназначавшийся для журнала Fiesta letteraria), предисловие, недописанное из-за проблем с авторским правом на творчество Пруста, и избранные карточки из общей картотеки, в которой Барт располагал свои заметки, записанные на тонкой бристольской бумаге, часто с обеих сторон; эти карточки он тасовал сообразно своим проектам и исследованиям. Карточек, посвященных Прусту, около двух-трех тысяч; мы выбрали те, которые передают мысль, или отражают регулярно повторяющуюся мысль, или нуждаются в обобщении. Эти карточки, при всём их изобилии и зачастую непричесанности представляют собой средоточие интеллекта и наталкивают нас на более глубокое чтение «Поисков».

Теперь, когда вот уже несколько лет Пруст – предмет поклонения и традиционная критика присвоила его и перевела в раздел психологизма и биографической литературы, а то и пустилась в произвольные истолкования, публикация этого собрания текстов, высказываний и заметок Ролана Барта напоминает о том, как Пруст современен, как структурно и головокружительно современно по форме его творчество. Это не так уж мало. Во всяком случае, это свидетельствует о том, что он жив.

«Его произведения читают не только как памятник всемирной литературы, но и как страстное и совершенно личное высказывание человека, непрестанно обращающегося к своей собственной жизни, но не как к curriculum vitae^I, а как к россыпи обстоятельств и фигур», – так говорит профессор Коллеж де Франс на лекции, которую прочел осенью 1978 года. Далее он добавляет: «Для человека пишущего, решившегося писать, не может быть, по-моему, никакой другой „новой жизни“, как только открывать новую практику письма». Судьба распорядилась по-другому. Никто не знает, что бы написал автор «Фрагментов любовной речи» после «Camera Lucida».

Вне всякого сомнения, «Поиски», итог жизни Пруста, читались совершенно по-новому во время изоляции, которую все мы пережили весной 2020 года. Мы испытали тогда и заточение, и открытость миру, которые на двенадцать лет или около того он, «неподвижный путешественник по времени», взял за основу своего письма, – и, наверно, это самое точное определение Марселя Пруста.

Бернар Комман