ЧАЙНЫЙ ГРИБ

— Если у тебя поезда движутся навстречу друг другу, то один никак не может обгонять другой...

— Почему не может? А если один едет быстрее другого?

Надя вздыхает и отодвигает учебник. У Игоря вид такой, будто его пытали несколько часов и вот наконец выпустили из застенков. И Надя вполне его понимает: у неё состояние похожее. Когда она училась в пятом классе, за дачи на скорость сближения были её страшным сном. Хуже, наверное, только про бассейн, в который по одной трубе вода втекает, а через другую вытекает.

— Звони отцу, я больше не могу решать за тебя каждую задачу...

— Почему каждую-то? Я вон все примеры сам решил.

— Решить-то решил. А вот правильно или нет, мы узнаем завтра. Потому что надо было сразу уроки делать, ещё вчера, а не тянуть до последнего: «Праздник, праздник!..»

Надя выходит из комнаты, давая возможность старшему сыну пообщаться с отцом наедине. У них там какие-то свои секреты не секреты, в которые даже и лезть не хочется. Главное, чтобы уроки были выучены. Младший уже отстрелялся и битый час играет в телефон. У него пока всё куда проще. По крайней мере, с программой первого класса Надя справляется безупречно.

— Булат, заканчивай в телефон пялиться! Давай зубы чистить и в кровать! И часы свои заряди! Чтобы завтра надел!

— Мам, ну дай я доиграю!..

— Я это слышу последние полчаса.

Надя чувствует, как голос у неё становится каким-то деревянным, точь-в-точь как у её матери, когда та была примерно в том же возрасте и в той же роли.

— Булат... — повторяет Надя.

Младший цокает языком и, нехотя отложив телефон, отправляется в ванную. Почему она согласилась назвать его Булат? Мужу хотелось чего-то восточного, потому что сам он наполовину казах, хотя от казаха в нём только едва заметный разрез глаз и кожа чуть смуглее, чем у среднестатистического русского. Вообще, это, конечно, всё свекровь, теперь уже бывшая. Тихоня тихоней, голосок тоненький, как у девочки, а сын слова ей поперёк не скажет. И вот, когда Надя была беременной вторым, свекровь возьми и ляпни, будто невзначай: «Булат — сказка, а не

имя! Я своего так хотела назвать...» Ну и потом пошло: Окуджава, какие-то герои якобы восточных сказок... В общем, муж упёрся одним местом — и всё тут. И вот уже девятый год Надя привыкает к этому имени и всё не может привыкнуть. Своего-то сына свекровь почему-то назвала нормально: Коля и Коля...

— Мам! — кричит из своей комнаты Игорь. — Папа тебе что-то хочет сказать...

Надя нехотя берёт телефон.

— Заказ возьмёшь? — Голос бывшего мужа на миг создаёт иллюзию того, что семья снова в полном составе.

— Что за заказ?

— У коллеги новостройка. Студия.

— Пфф... Что там рисовать-то? Кухню-спальню и санузел совмещённый?

— Не хочешь — не бери. Но, насколько я знаю, клиентами не разбрасываются.

— Смотря какие клиенты. На студии много не заработаешь.

— Он для своей дочери. Но не хочешь — скажу, чтобы искал другого дизайнера.

— Ладно... — произносит Надя после паузы. — Можешь дать ему мой телефон.

Разговор с бывшим мужем вызывает не то чтобы раздражение. Это примерно как третий день подряд есть на завтрак овсянку, сваренную ещё в воскресенье. Вроде бы в желудок что-то и проваливается, не тошнит, но и удовольствия никакого. О распавшемся браке Надя вспоминает как о чём-то совершенно бесцветном: выпил воды — и забыл. И сама она, и бывший муж Коля — из потомственных разведёнок. Её родители развелись, когда ей было четырнадцать, семья Коли продержалась до его совершеннолетия и даже дольше, так что, можно сказать, он вырос и с мамой, и с папой. И вот теперь оба они повторяют тот же путь. Впрочем, к этой теории Надя относится примерно так же, как, например, к закономерности «лысый — волосатый», гласящей о том, что в последние двести лет в России очень чётко чередуются правители с пышной шевелюрой и лысым (или почти лысым) черепом и что, мол, это неспроста. Она не слишком верит ни в народные приметы, ни в знаки зодиака, ни даже в магнитные бури, списывая всё, как правило, на банальную усталость, лень или отсутствие мозгов.

В детстве Надя больше всего ненавидела запах чайного гриба. Как и во многих позднесоветских кухнях, он жил в трёхлитровой банке в грязно-белом шкафчике над холодильником. Несколько раз в день мама извлекала это тошнотворное нечто и наливала в кружку кислую желтоватую жидкость, по запаху напоминающую сыворотку. В отличие от старшей сестры, Надя наотрез отказывалась не то что пить, даже к носу чашку подносить не позволяла.

«Он живой», — говорила мама, прихлёбывая, и Наде казалось, что сейчас из материного рта хлынет кровь, потому что она, как настоящая хищница, заживо проглотила свою добычу. Иногда, обычно после очередного похмелья, к банке подбирался отец и пил оттуда залпом.

Над кухонным столом висела единственная лампочка без абажура. Он когда-то был, но треснул и развалился, а новый мама так и не купила. Поэтому ужинали они втроём под этой самой лампочкой, и иногда Надя подолгу наблюдала, как дрожащий огонёк отражается в чашке с чаем. Окно кухни выходило в большой квадратный двор, окружённый сталинками — такими же, как их, и поменьше. Из-за соседней сталинки доносился шум Каширского шоссе. Когда-то здесь был подмосковный посёлок у большой дороги, потом его поглотила Москва, но дворы с сиренью и лавочками, кошачьи миски у подъездов и остатки низких деревянных изгородей вокруг палисадников выдавали совершенно не столичную среду. Дворовые старушки говорили «надо в субботу выбраться в город» или «дочь у меня ездит на работу в Москву». Надя же ходила в местную школу, точь-в-точь как та, что была нарисована в одной из её детских книжек: пятиэтажная, из тёмного кирпича, на котором резко выделялись белые крашеные рамы окон. По утрам и в пересменку уборщица мыла паркетные полы. Они были стоптаны почти до самого бетона ботинками нескольких поколений. Эта же уборщица давала звонки, нажимая на волшебную кнопку в закутке за раздевалкой, и гоняла с подоконников тех, кто любил использовать их вместо скамеек. А ещё у неё была секретная комнатка под лестницей, и вот там, за вёдрами, швабрами и грязными тряпками, стоял огромный портрет Ленина, который когда-то, видимо, сняли со стены в фойе. Ильич невозмутимо улыбался из своей неприступной крепости, будто для него ничего не закончилось, а он лишь обрёл наконец покой, укрывшись подальше от визгов и ежедневного топота сотен ног.

А вот Надю очень долго не покидало ощущение того, что она попала на окончание какого-то грандиозного спектакля. И теперь Ильич уже не вылезет из-за швабр и вёдер, на кухне не повесят абажур, не достроят котельную за школой, которую начали в Надино последнее дошкольное лето, да так и бросили.

«Раньше цыплята стоили рубль тридцать пять, — старушечий голос звучал с дворовой скамейки, — это самые маленькие. Те, что побольше, были по полтора. Ну а за рубль семьдесят я целую курицу брала — и на суп хватало, и пожарить... А сегодня зашла в продуктовый — баа! Сорок рублей курица. Сорок!»

Слово «раньше» Надя слышала каждый день: за школьной партой, исписанной чернилами разных оттенков; на автобусной остановке, где люди набивались в длинные жёлтые Икарусы с гармошкой, пахнущие не то бензином, не то жжёной резиной; в очереди в продуктовом, который находился на первом этаже выходящей на шоссе сталинки (там на одном из прилавков ещё оставались огромные ёмкости с соком в виде перевёрнутых конусов), наконец, дома на кухне под болтающейся лампочкой Ильича. Раньше было всё. Впереди, кажется, не было ничего, кроме ноябрьского тумана, дыма заводских труб на другом берегу Москвы-реки и чихающего Икаруса, медленно плетущегося по Каширке.

Игорь выглядывает из комнаты:

— Мам, есть чё поесть?

— Ты что, не ужинал?

— Не наелся...

— Куда есть на ночь глядя? Ты уроки доделал?

— Доделал, — вздыхает Игорь, закатывая глаза.

В холодильнике обнаруживается вчерашняя карбонара. В последнее время Надя готовила её часто: как-то раз освоила рецепт и теперь делала по привычке минут за двадцать. Она выгребает из сковороды остатки на тарелку и суёт её в микроволновку.

— А кроме макарон, больше нет ничего?

— Дарёному коню в зубы не смотрят!

— Пфф! — Игорь сам лезет в холодильник.

— Что ты опять шаришь в холодильнике на ночь глядя? — У тебя что, булимия?

— Да как всегда, ничего нормального нет поесть!..

Игорь находит остатки кабачковой икры и уплетает с лавашом. Невостребованная карбонара снова отправляется на сковородку. Глядя на старшего сына, Надя ещё раз понимает, что в свои неполные одиннадцать он всё больше и больше похож на отца: та же мимика, те же интонации. Но сын есть сын, с сыновьями не разводятся. В последнее время Надю всё дальше затаскивало в какое-то тягучее болото, из которого она никак не могла найти выход. Сначала ей казалось, что дело в неудавшемся браке. Нужно развестись — и тогда всё постепенно встанет на свои места. Но вот уже полтора года жизнь напоминала неприбранную квартиру, в которой всё труднее и труднее наводить порядок.

Загнав наконец детей спать, Надя накидывает пуховик и выходит на балкон. Она не курила несколько лет, недавно закурила снова и пока никак не может бросить. Попробовала электронные сигареты, но оказалось, это ещё хуже, чем безалкогольное пиво. Она чиркает зажигалкой и дымит, как раньше, ещё там, на Каширке, когда сестра ещё давала ей прикурить украдкой в соседнем дворе, так, чтобы не увидели постоянные любопытствующие. Балкон выходит на восток. Летними ясными утрами сюда невозможно выйти без солнечных очков: солнце поглощает всё вокруг, и от него никуда не деться. Но сейчас чёрный холодный вечер в конце зимы. Там, внизу, за гаражами и узкой полоской деревьев и кустов, переливается огнями МКАД. А дальше ещё один огромный спальный район. Этажи светятся, словно разбросанные по тёмному монитору пиксели. Примерно в той же стороне живут бывшие свекровь и свёкор. Живут порознь уже много лет. Коля — коренной замкадыш, да ещё и из деревни. Вырос в настоящем деревенском доме, с большой террасой, садом и собакой в конуре. Хоть это и считается Москвой, а деревня деревней.

Впрочем, и она всю жизнь, пожалуй, чувствует себя москвичкой отнюдь не высокого ранга, эдаким коллежским асессором, каждый день смотрящим на МКАД — эту условную границу, отделяющую московскость от немосковскости. Всю жизнь где-то над ухом или за затылком шумит большая дорога — сначала Каширка, теперь вот кольцевая. Ипотека на последних рубежах Москвы, там, где полвека назад шуршали листьями деревенские сады, это всё, до чего смогла подняться Надина распавшаяся семья. Платить за скромную двушку на четырнадцатом этаже остаётся ещё пять лет, шансов попасть в следующий ранг москвичей в обозримом будущем никаких.

«Соседи уезжают в Германию», — однажды сказала мама, придя с работы.

Это было где-то в начале девяностых, когда на уезжающих смотрели как на вытянувших счастливый билет. Соседи снизу, обычная семья: мама, папа и двое детей. Старший учился в параллельном классе. И вот в какое-то, кажется, воскресенье, где-то перед обедом, они выволокли во двор чемоданы, поставили их рядком возле подъезда под оханья и аханья вечно живых бабушек. Была ранняя осень. Надя до сих пор помнит: ещё не просохший после ночного дождя тротуар был усеян ярко-жёлтыми пятнами первых опавших листьев. Подъехала бледно-жёлтая «Волга» с шашечками такси — из того самого «раньше», которое закончилось недавно. Один из чемоданов не поместился в багажник, как ни пытался его захлопнуть сначала глава семейства, а затем и водитель в типичной шофёрской кепке. Пришлось втащить в салон. И вот так, со скарбом, ограниченным пространством такси, соседи отчаливали в другую жизнь. Надя и сейчас помнит, как блеснул в лучах солнца серебристый бампер «Волги».

Она тушит сигарету и вздрагивает. Несмотря на тёплый пуховик, вдруг становится так зябко, будто балкон выходит не на МКАД, а на какой-нибудь Финский залив. Надя захлопывает балконную дверь, ныряет под горячий душ, а затем в постель. Перед глазами снова проезжает та самая бледно-жёлтая «Волга». «Надо уезжать, — решает Надя, ворочаясь, — только как забрать детей? Нужно разрешение от Коли...»

У неё было несколько знакомых, которые уехали ещё в пандемию или даже раньше и продолжали работать удалённо. Детей устроили в местные школы или обучали онлайн. Квартиры тут сдавали, там снимали. Не то чтобы всё было так просто, но люди как-то устраивались, убегали от затекающего за шиворот холода и дымящих труб на горизонте.

«Эмиграция в Канаду. Телефон — миллион». Она вдруг вспоминает эту фразу из звуковой рекламы, которую однажды услышала в питерском метро, вроде бы во время поездки с классом. Долго пыталась сообразить, что означает «телефон — миллион». Тогда это воспринималось примерно так же, как реклама колготок. Эмигрировали, кажется, все, кто мог. Почему бы не помочь тем, кому это нужно?

«Боже мой, ну зачем это тебе? — Надя обхватывает подушку и понимает, что не заснёт ещё долго. — Почему сейчас? Что случилось-то? Голод? Война?»

«Да ничего особенного не случилось. Просто не могу больше...»

«Ну чего ты не можешь? Чего ты не можешь? Тебе что, жить негде?!»

«Не хочу так больше жить!»

«Ну сходи к психологу, в конце концов...»

«Уже ходила. Хочу уехать. Хочу почувствовать, как это. Хочу оказаться на месте тех, в „Волге“ с шашечками».

«Ну, допустим, и куда ты поедешь?»

«Да хоть в ту же Канаду».

«Ага, щас. И как ты всё это себе представляешь?»

Кроме сцены с отъездом и таким же рядом чемоданов на тротуаре, Надя никак себе это не представляет. Просто понимает, что надо это сделать: взять билеты, собрать необходимый скарб и выкатиться в другое измерение. Так складывается: одна литосферная плита наталкивается на другую, водяной поток приближается к верхней точке водопада.

Она садится, опираясь на подушку, и вспоминает все страны, в которых была. У кого-то из знакомых висела карта мира с нанесённым на все континенты защитным слоем: съездил в какую-нибудь новую страну — сотри этот слой, открой эту страну. У Нади таких едва ли набралось бы с десяток: если не считать Украину с Белоруссией и Грузией (ну какая это заграница?), то останутся Германия, Франция, Чехия, Словакия, Тунис и Финляндия... А, ну да, конечно, Турция! Это была первая Надина заграница: горящая путёвка в дешёвый трёхзвёздочный отель в середине мая на «всё включено». Море ещё слишком холодное, чтобы купаться, в баре из бесплатных напитков только джин-тоник и кола, за воротами отеля, на бульваре с пальмами, рынок с кожаными сумками, магнитами, фруктами и сладостями, где тебя хватают за руку и по-русски предлагают купить самую вкусную пахлаву. Хочется убежать назад за забор, как от сорвавшихся с цепи собак, чтобы тебя не трогали и не орали над ухом. Но всё равно кругом всё не такое, как дома, начиная с формы тротуарной плитки и заканчивая упаковкой от мороженого. Та самая заграница, которая представлялась на кухне под лампочкой без абажура, «заморские страны» из иллюстрации детской книжки про царя Салтана.

Может быть, действительно уехать в Турцию? Одна из Надиных знакомых неплохо устроилась в Стамбуле. Правда, она там с мужем и ребёнок у неё один... Надя снова ложится на подушку и пытается уснуть. Но при этом мысленно путешествует в Берлин, где ей в своё время жутко не понравилось, затем в Париж, где она, кажется, жила бы до глубокой старости, вот только французского совсем не знает, а с её средненьким английским разве что куда-нибудь в Финляндию... Главное — вывезти детей. Надю будто кто-то толкает в затылок. Она совершенно чётко понимает: Коля никогда, ни при каких обстоятельствах не даст ей увезти детей из страны. Его дубоватый патриотизм в последнее время раздражал всё больше, и это тоже стало одной из причин развода. Должность, конечно, обязывает: было бы странно и даже вредно, если бы военный не был патриотом. «Ватник» — это как раз про него. В отдельных случаях он готов был оправдать даже Сталина. В последнее время Надя вдруг начала чувствовать, будто скоро снова начнётся тот грандиозный спектакль, который она пропустила в детстве, родившись слишком поздно. Ещё немного — и Ильич выползет из грязной конуры под лестницей и вернётся на своё законное место, с которого он был бесцеремонно низвергнут. Коле нравится эта возвращающаяся грандиозность, частью которой он так хочет себя чувствовать. А Надя как-то не хочет.