Глава V

 
Он знал, чей робкий палец защелкнул
Засов, еще не видя милых глаз;
Он с башни за окном ее следил
Зорчей, чем сокол в предвечерний час;
Молился – и молитвой тайной был
Тот небосвод, что взору лик ее явил;
И всю-то ночь томился он, любя,
Шаг утренний на лестнице ловя^[29].
 

Над прекрасным городом Дрезденом взошло новое утро – солнечное, веселое, полное жизни и сил. Там, где вчера на груше сиротливо качалась одна гроздь соцветий, сегодня их уже двадцать. Маленькие листочки начинают смелее пробиваться сквозь свои тесные оболочки.

Конечно, Белинда не могла вырасти за одну ночь, но и в ней сегодня утром проявилось нечто похожее на весенний расцвет: словно и она раскрывала свои листья, являя солнцу робкие побеги.

Обе девушки сидят в хорошеньком, уставленном гиацинтами и фарфором «англизированном» салоне, окна которого выходят на улицу. Утреннее солнце не освещает эту сторону дома, отчего комната кажется темной; но тем не менее все шторы на окнах опущены до самого низа, и ни одна из сестер не делает попытки поднять их, что было бы вполне естественно.

– Итак, ты ничего ему вчера не сказала? – спрашивает Белинда неодобрительным тоном.

Сара качает головой.

– Нет; узы любви все еще связывают нас! – отвечает она с гримасой.

– Но ты скажешь сегодня?

– Нет!

– Значит, завтра?

– Не думаю.

– Послезавтра?

– Это маловероятно.

– Если ты ждешь, – прерывает Белинда вязание чулка, чтобы строго взглянуть на сестру, и отчеканивает каждое слово, – что я сделаю это за тебя, то, повторяю, ты не дождешься.

– Я знаю, – спокойно отвечает Сара. – С тех пор как поняла, что ты занята собственной маленькой охотой, я отказалась от этой мысли!

– Охотой! – вскрикивает Белинда с негодованием и вся вспыхивая. – Ты первая, кто осмелился сказать, будто я за кем-то охочусь!

– Ты была бы гораздо милее, если бы это было так, – холодно возражает Сара. – Ну, не будем спорить о словах. Я ведь не упомянула о том, какую роль ты играешь в этой погоне: роль охотника или роль зайца!

Но Белинда сердито склоняет свою белокурую головку к чулку и молча, с раздражением вяжет его.

– В конце концов, – продолжает Сара, равнодушно сбрасывая дремлющего мопса с кушетки и сама растягиваясь на ней, – с моей стороны это чистейшая самоотверженность; никто не признаёт за мной никаких добродетелей, а между тем я действую почти исключительно в твоих интересах! – Она останавливается на минуту, ожидая реакции Белинды, но та не удостаивает ее ни звуком. – Предположим, что я дам отставку своему Соломону – что́ я буду делать во время тех бесконечных сельских прогулок, которые я предвижу впереди? Ведь нельзя же предоставить тебе гулять с Риверсом tête-à-tête! Решительно нельзя! Это превзошло бы терпимость бабушки, да и мою тоже. Я тщетно ищу на горизонте парус… я подразумеваю пару для себя! Иначе мне пришлось бы все время отворачиваться или же перехватывать нежные взгляды, предназначенные не мне.

– И таким образом, – отвечает наконец Белинда, приподнимая лицо, которое продолжает пылать, – ему придется еще некоторое время повисеть на крючке? Нельзя ли узнать, как долго это продлится?

– Как долго? – повторяет Сара с лукавым взглядом. – Тебе на это легче ответить, чем мне! Ровно до тех пор, пока Риверс будет биться на твоем крючке!

Белинда вздрагивает. Да и кто, пребывая в трепетном экстазе первой любви, не содрогнулся бы от такой фразы?

– Ну послушай, – говорит Сара, сползая с кушетки, принимая свой самый заискивающий тон и усаживаясь на полу у ног сестры, – расскажи мне про него! Я доверила тебе столько трогательных подробностей о моем возлюбленном и, если ты будешь паинькой, расскажу еще немало; но откровенность должна быть взаимной: что он здесь делает? Зачем он приехал в Дрезден?

– Он учит немецкий, – неохотно отвечает Белинда.

– Гм! Любопытно, много ли он успел выучить? – с сухим смехом замечает Сара.

 
Мне книгой были – женский взор,
А то, чему из этой книги
Я научился до сих пор, —
Была лишь глупость да раздор^[30].
 

В ответ на эту шутку Белинда решительно отодвигает стул, оставляя сестру сидеть одну на полу.

– Чем он занимается у себя дома? – продолжает Сара свой допрос, не обращая внимания на явное неудовольствие сестры.

– Он только что окончил Оксбридж, – слышится угрюмый ответ.

– Где он, вне сомнения, получил высшие баллы по всем наукам! – иронично улыбается Сара.

– Он был загребным в университетской «восьмерке» в прошлом году! – выпаливает Белинда, вспыхнув под этой насмешкой.

– Он живет с родителями или уже самостоятельный человек?

– Не знаю.

– Но у него есть отец?

– Да, есть.

– И кто же он? Я имею в виду – чем занимается?

– Кажется… коммерцией, – нехотя отвечает Белинда.

– Коммерцией? – повторяет Сара, приподняв брови с видом некоторого неудовольствия. – Ну что ж, – добавляет она уже примирительнее, – коммерция коммерции рознь! Ты имеешь хоть малейшее представление, что это за дело?

– Ни малейшего.

– Что ж, мы живем в либеральный век, – пускается в рассуждения Сара, – но где-то же надо провести черту. Я провожу ее на искусственных удобрениях! Ну же, признайся, есть ли у тебя причины полагать, что это искусственные удобрения?

Белинда невольно прыскает, но тут же сдерживает себя.

– Вполне возможно. Я никогда его об этом не спрашивала.

– Помнишь того коротышку-француза, всего в орденах – одних крестов Почетного легиона и Святого Духа на нем была целая дюжина? Мы его встретили на балу в Каннах, и он сообщил нам, что он dans le commerce^[31], и когда я спросила, в какой именно отрасли, и предположила, что, быть может, он dans les vins^[32], с каким величием он отвечал мне: «Non, mademoiselle; je suis dans les bougies!»^[33]

Наступает молчание. Мопс поднимается с холодного паркета и, помахивая хвостом, все еще полуподжатым от сонной неги, деликатно перебирается к Саре и с глубоким, долгим вздохом устраивается на ее теплых коленях.

– Судя по виду, нельзя и подумать, чтобы твой приятель был dans les bougies, – продолжает Сара великодушно, – еще менее dans le… право, я не знаю, как по-французски «искусственные удобрения»! Как, однако, бабушка мало позаботилась о нашем образовании!

Но Белинда не слушает сестру. Ее голова приподнята, лицо сияет. Ее тонкий слух уловил шаги в передней – шаги, которых не почуяла даже Слатти, – походку, которую она сразу отличила от тяжелой поступи служанки Густель.

– А, это вы! – говорит Сара не слишком-то приветливо, поднимаясь с пола, когда Риверс, ведомый маленьким английским пажом, разделяющим вместе с Густель хлопоты по хозяйству, входит в комнату.

Она презрительно подает ему два пальца. К чему давать больше человеку, который берет их так, словно это связка хвороста? Она могла бы подать ему все десять пальцев или ни одного – он бы этого и не заметил. Его глаза скользнули мимо нее к той, что всю ночь преследовала его в радужных снах, жадно вопрошая: неужели это впрямь она, живая и настоящая?

– Быть может, вы поможете нам, – говорит Сара с невинным взглядом. – Мы тут как раз гадали, как по-французски «искусственные удобрения»?

Гость не слышит. Рука Белинды в его руке разливает лето по его жилам, а его счастливые глаза утопают в ее, столь же счастливых. Но Белинда слышит все.

– Моя сестра задала вам вопрос, – поспешно и тихо замечает она.

Риверс вздрагивает и неохотно поворачивается к Саре.

– Извините, я не расслышал, что такое вы сказали?

– Я лишь спросила, знаете ли вы, как по-французски «искусственные удобрения»? – отвечает она с притворным смирением.

– «Искусственные удобрения»? – изумляется Риверс. – Разумеется, нет! С чего бы мне это знать? И зачем это вам? Это что, загадка?

И даже для этого разъяснения он снова поворачивается к Белинде, так же неизбежно, как подсолнух к солнцу.

– Мы лишь беседовали об… агрономии, не так ли, Белинда? – отвечает Сара, злорадно улыбаясь при виде явного замешательства сестры, совершенно непонятного Риверсу.

То, что его Эгерия^[34] может выглядеть нелепо – а она, бесспорно, именно так сейчас и выглядит, – никогда бы не пришло ему в голову; но лишь полная слепота могла бы помешать ему заметить внезапный алый каскад, заливший ее лицо. Он видит только, что Белинда вспыхнула как огонь, и на мгновение у него мелькает блаженная мысль, что, может быть, именно он причина этого румянца и смущения, но тут же смиренно (так как искренняя любовь всегда бывает смиренна) прогоняет эту мысль, которая кажется ему слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

Быть может, его пристальный взгляд и молчание смущают девушку. Конечно, он должен что-нибудь сказать. Нельзя же молчать, когда пришел с визитом.

– Почему вы сидите в потемках? – спрашивает Риверс, глядя на старательно опущенные шторы. – Солнца с этой стороны не бывает, да и сегодня оно совсем не яркое.

– Не правда ли, как мрачно в этих потемках? Нам так нравится свет и свежий воздух, – отвечает Белинда, постепенно приходя в себя, – но делать нечего; мы вынуждены опускать шторы из-за мисс Уотсон.

– Из-за мисс Уотсон? Я вас не понимаю.

– Она живет на противоположной стороне улицы, чуть дальше, установила у себя на окне какую-то подзорную трубу или телескоп и изучает нас вдоль и поперек. Она сама торжественно объявила нам во вторник, что видит решительно все, что мы делаем! Я даже думаю, что по движениям наших губ она понимает, о чем мы беседуем!

– Если бы я знала это наверняка, – ехидно замечает Сара, – какие бы ужасы я стала про нее говорить!

– Кончится тем, что нам придется съехать с этой квартиры, – продолжает Белинда, пожимая плечами. – Одна наша знакомая вынуждена была так сделать. Она наняла квартиру, окна которой выходят на высокую глухую стену, и только теперь считает себя в безопасности.

– Мисс Уотсон соединяет в себе худшие качества носорога и комара, – сурово изрекает Сара, – но самой отвратительной ее чертой я считаю то, что она вечно пристает к нам, чтобы мы ездили с ней за город.

– Когда так, то я боюсь, что вы сочтете меня вторым изданием мисс Уотсон, – говорит Риверс, со смущением переходя к цели своего визита, – потому что я явился к вам сегодня как раз с таким же предложением!

– Опять ехать за город? – восклицает Сара далеко не восторженным тоном. – Господи! Да мне кажется, что мы всего пять минут как вернулись с последней прогулки.

– Было бы, следовательно, пустой вежливостью спрашивать, понравилось ли вам? – отвечает Риверс с деланым смехом. – А вам? – И «подсолнух» снова жадно поворачивается к своему «солнцу».

– Мне не было скучно, – отвечает Белинда натянутым голосом. – Я люблю загородные прогулки. Мне понравился Морицбург.

Вот и все, что она нашла сказать о тех часах, которые заставляли его томиться от желания в ожидании, заикаться от блаженства в процессе и пьянеть от радости в воспоминаниях!

Риверс глядит на нее с напряженной тоской, почти с недоверием, но Белинда не отвечает на его взгляд. Да и может ли она решиться взглянуть на него, зная по долгому опыту, что у Сары есть глаза на затылке? У Сары, которая в эту самую минуту повернулась к ним спиной и, как в невинности души воображает их гость, совершенно поглощена своим занятием, а именно поднесением к носу бедного мопса, которому, как она уверяет, будто бы дурно, флакона с солями.

– Я думал, – говорит Риверс унылым голосом, – что хорошо было бы съездить сегодня в Везенштайн или, если хотите, в Тарандт.

– Вы, право, должны быть в родстве с мисс Уотсон! – хохочет Сара. – Везенштайн! Тарандт! Это ее любимые места! Если мы не хотим ехать в Везенштайн, то отправимся в Тарандт, а не хотим в Тарандт – то в Везенштайн! Боже мой! – Вдруг она перестает хохотать: – Тьфу-тьфу! Я слышу ее на лестнице. Только ее голос можно расслышать сквозь двойные двери.

– Она пришла заставить нас поехать с ней в Везенштайн! – говорит Белинда в полнейшем отчаянии.

– Это перст Провидения! – кричит Сара, опять принимаясь хохотать. – Мистер Риверс, вы желаете ехать в Везенштайн. Она тоже хочет ехать в Везенштайн! Почему бы вам не поехать туда вместе? Хотите, я это для вас устрою?

– Если вы это сделаете, – говорит молодой человек, с угрозой подходя к ней и таким тоном, в котором слышится искренний испуг и крайнее раздражение, – я…

– Вы меня убьете! – дерзко перебивает Сара, договаривая за него. – Помню. Вы вчера это говорили. Придумали бы какую-нибудь новую угрозу.

На минуту все умолкают и прислушиваются.

– Кажется, это была ложная тревога, – говорит Белинда, с облегчением переводя дух.

– Нет, не ложная! – замечает Сара, качая головой. – Голос этого бизона ни с чем не спутаешь. Она просто остановилась на лестнице и расспрашивает Томми о том, какое он получает жалованье и вдоволь ли бабушка его кормит!