Глава II

Прошла ночь с тех пор, как униженные и оскорбленные фиалки профессора были выброшены на пыльную мостовую. Теперь уже утро, и Белинда сидит у окна своей спальни на Люттихау-штрассе, распахнув его настежь (к великому изумлению горничной-немки, для которой воздух непроветренной комнаты, сдобренный ароматом вчерашних сосисок и старого пива, так же дорог, как и для всей ее нации), и солнце греет ее волосы, а бодрящий воздух освежает лицо. Она пристально глядит на грушевое дерево в маленьком садике, разбитом под окнами, которое еще неделю назад едва-едва зацветало, а с тех пор с каждым днем все белело и теперь, кажется, гнется под бременем своего белоснежного цвета. Впрочем, сомнительно, что она его видит.

«Неужели это возможно? – спрашивает она себя почти с благоговением, боясь поверить тому счастливому чувству, которое расцветает у нее внутри. – Неужели это возможно?»

Легкий шум заставляет ее повернуть голову, и она видит, как большая белая дверь отворяется и пропускает ее сестру.

– Ты одна? – спрашивает та.

– Разумеется, одна, – отвечает Белинда сердито. – Разве я имею привычку принимать кого-то в спальне?

Это не самый любезный ответ, но Сара не обращает на него внимания и влетает в комнату, свежая, как налившаяся соком вишенка, и нежная, как куст боярышника в цвету.

– Должно быть, я пришла некстати, – смеется она и придвигает стул вплотную к коленям сестры, – но так как для меня это очень важно, не могу позволить себе больше ждать. Я пришла, моя дорогая, просить тебя о большой услуге.

– Если так, то можешь уходить немедленно, – решительно отвечает Белинда, – потому что твердо заявляю: я ни за что не соглашусь!

– Как! Отказываешь, даже не выслушав, о чем я хочу тебя просить? – вскрикивает Сара, поднимая брови, которые природа (не без помощи пинцета) вывела тончайшими прямыми линиями на ее гладком лбу.

– Неужели ты думаешь, что я не узнаю эту старую песню? – строго вопрошает Белинда. – Я уже столько раз слышала это от тебя. Я уверена, что ты хочешь, чтобы я сказала профессору Форту о твоем намерении бросить его!

– Ты выражаешься грубо, – спокойно замечает Сара, – но я слыхала и худшее.

– Ну так знай, что я наотрез отказываюсь от этой роли! – твердо отвечает Белинда. – Во-первых, зачем ты вообще обручилась с ним?

– Зачем, в самом деле? – перебивает та, воздевая руки и глаза к небу. – Сама удивляюсь!

– И все же, – продолжает Белинда, глядя на сестру с суровым изумлением, – в письме, которым ты извещала меня о вашей помолвке, ты говорила, что не знаешь, чем заслужила такое счастье!

– Нет, нет, я этого не писала! – вскрикивает Сара, покраснев на этот раз от искреннего стыда и закрывая лицо руками. – Не говори так, это неправда! Я писала это не про него, а про кого-то другого!

– Про кого-то другого! – повторяет Белинда, презрительно морща свой красивый нос. – Как это мило и достойно – переходить из рук в руки! Кого-то другого!

– Быть может, это и не слишком достойно, – дерзко отвечает Сара, хотя под словесными ударами сестры у нее даже шея покрывается краской, – зато не так уж и неприятно!

– Ты же знаешь, – продолжает Белинда сурово, – что я дала клятву больше не вмешиваться в твои дела после той тягостной сцены с бедным Маннерсом, который ползал на коленях за мной по комнате и, рыдая, хватал меня за платье!

– Он вечно рыдал! – восклицает бессердечная Сара. – Я видела, как он обливался слезами, точно садовая лейка!

– Я уже шестерым мужчинам объявила, что ты просто водила их за нос, – продолжает старшая сестра, презрительно пропуская мимо ушей неубедительную попытку младшей оправдаться.

– Шестерым? Ну полно, ты преувеличиваешь!

– Повторяю: шестерым! И думаю, что я кого-нибудь пропустила. Не хочу говорить это седьмому!

– Седьмому?!

– Если ты намекаешь, что я преувеличиваю, то я готова пересчитать их по пальцам. Во-первых, – перечисляет Белинда, отгибая свои длинные белые пальцы, начиная с большого, – во-первых, юный Маннерс!..

– Мы уже его считали!

– Во-вторых, – она переходит к указательному пальцу, – полковник Грин. Бедняга, он тоже рыдал!

– Тем позорнее для него! – слышится дерзкий ответ.

– В-третьих, молодой пастор, которого ты подцепила на морском берегу и имени которого я никак не припомню.

– И я тоже! – восклицает Сара с оживлением. – Не правда ли, как странно! Тьфу, как же его звали? Кажется, его фамилия начиналась на «Б»?

– В-четвертых, – продолжает беспощадно перечислять Белинда, дойдя до следующего пальца, – старый лорд Блюхер, который был так глух, что я никак не могла втолковать ему, что имею в виду.

Но легкомысленная Сара все еще ищет потерянную первую букву фамилии своего поклонника.

– Я почти уверена, что она начиналась на «Л»! – задумчиво говорит она.

– В-пятых, – вытягивает мизинец Белинда, – мистер Брабазон.

– Ты считала его раньше!

– Нет, не считала.

– Я уверена, что считала.

– А я уверена, что нет; но для большей верности готова начать все сначала. Во-первых, – она возвращается к большому пальцу, – бедный юный Маннерс…

– Стой! – громко кричит Сара, затыкая пальцами уши и бросая попытки вспомнить фамилию пастора. – Готова согласиться, что их было шесть, шестнадцать, шестьдесят – сколько угодно, только прекрати, пожалуйста, свою невыносимую арифметику!

Белинда уже собиралась перейти к другой ладони, но при этой уступке опустила обе руки на колени и перестала считать. Воцарилась тишина. Блуждающий взгляд Сары уныло замер на белой изразцовой печи, а задумчивый взор Белинды устремился в окно, охватывая разом и поэзию цветущей груши, и прозу Богемской железной дороги^[6] вместе с уродливыми, вытянутыми в линию оштукатуренными домами за ней.

– Не могу постичь, чем ты руководствовалась в данном случае? – говорит наконец Белинда, обращаясь к сестре с судейским видом. – Уж конечно, тут не могло быть ни выгоды, ни удовольствия.

– Разумеется, нет, – отвечает Сара, глубоко вздыхая и покачивая головой из стороны в сторону, – всякий, кто только на него взглянет, снимет с меня всякое подозрение в любом из этих мотивов!

– Подобная победа не могла даже льстить твоему тщеславию! – продолжает безжалостно Белинда.

– Нет! Она льстила моему тщеславию! – возражает Сара, оставляя свою унылую позу и начиная говорить с оживлением, показывающим, что ей не совсем по вкусу такое полное обесценивание ее последней жертвы. – Возможно, ты и невысокого о нем мнения, но уверяю, что в Оксбридже^[7] его считают великим светилом. В доме, где я встретилась с ним, его носили на руках: говорят, он написал книгу о дигамме^[8]!

– А что такое дигамма? – спрашивает Белинда, оставаясь совершенно равнодушной к такому свидетельству эрудиции.

– Как? Ты не знаешь, что такое дигамма? – восклицает Сара, вскидывая брови в напускном изумлении. – Ну, тогда (заливаясь смехом и даже позволяя себе подмигнуть) по секрету скажу: я тоже не знаю!

– Но ты не можешь, полагаю, жить одной дигаммой! – говорит Белинда с серьезным видом, не заражаясь веселостью сестры.

– И не желаю пробовать! – все еще смеясь, отвечает та.

– В таком случае я все-таки ничего не понимаю.

– Ну, если хочешь, то, конечно, дело не в одной только дигамме, – неохотно отвечает Сара, припоминая прошлое, – хотя, насколько я могла заметить, это и есть его cheval de bataille^[9]; но в университете его считают гением. Ты бы видела, как все сидели у его ног, – а ты заметила, какие у него лапищи? – и ловили каждое его слово. Там была одна девица из Гиртона^[10], так та буквально ходила за ним по пятам: грела для него пальто и подавала калоши!

– Ну и что из этого?

– Ну, знаешь, – нетерпеливо отвечает Сара, словно объясняя нечто само собой разумеющееся, – надо быть просто каменным, чтобы видеть все это и не вмешаться. Я тоже бросилась в бой. Я тоже стала греть его пальто и подавать ему калоши! Уф! Какого они были размера! Я могла бы преспокойно и с удобством поселиться в одной из них!

– И что же?

– «Что же»! Как бы не так! По-моему, это просто скверно!

– На этот раз имею счастье быть с тобой полностью согласной.

– Ну вот, как я уже говорила (с тяжелым вздохом возобновляя нить рассказа), я бросилась в бой. И одержала победу, нелегкую победу! Ты знаешь, что из этого вытекает, как говорится в книжках?

– Не знаю и знать не хочу. Знаю только одно: я не желаю иметь с этим ничего общего!

– Нет? А между тем, – заискивающе замечает Сара, – когда с моими поклонниками объясняешься именно ты, то выходит гораздо лучше.

– Лучше или хуже, а я больше не стану с ними объясняться.

– Когда ты даешь им отставку, это их не так обижает! Мне кажется, право, им это бывает даже приятно.

Повисает пауза. Тишина прерывается только резким свистом отъезжающего паровоза.

– Зачем ты вообще притащила его сюда? – спрашивает наконец Белинда, оставаясь непреклонной, как гранит, перед всеми уговорами сестры.

– Боюсь, я не смогу себя за это оправдать, – отвечает Сара виноватым голосом, снова повесив нос, – но, по правде говоря – а я всегда стараюсь быть честной, – наступило затишье! Под рукой никого другого не было, и я подумала, что он может быть полезен и занимателен! – И тут, переменив тон и с крайним раздражением, прибавляет: – Но я жестоко ошиблась: он слишком неуслужлив, чтобы быть полезным, и слишком носится с собой, чтобы быть занимательным!

Наступила новая пауза. Небольшой порыв ветра в окно осыпал дождем белых лепестков колени Белинды.

– Вот если бы мы поменялись местами, – начинает Сара, опускаясь на колени у локтя старшей сестры и складывая руки с вкрадчиво-умоляющим видом, – если бы ты оказалась в затруднительном положении…

– Я никогда не оказываюсь в затруднительном положении.

– Не вижу причин этим хвастаться, честно говоря! – бросает Сара, вскакивая на ноги.

– И я также, – отвечает Белинда сухо. – Я никогда не бываю в «затруднительном положении», как ты это называешь, потому что мне никогда не представляется случая попасть в него; быть может, если бы такой случай представился, то я бы и воспользовалась им; но ты хорошо знаешь (подавляя вздох), что я не нравлюсь мужчинам.

– Это очень странно, не так ли? – замечает Сара, не пытаясь спорить, но глядя на сестру с выражением сострадательного любопытства. – Ума не приложу, в чем причина. Иногда мне кажется, что все дело в твоем носе!

– В моем носе? – быстро повторяет Белинда, невольно оглядываясь в поисках зеркала и поднося руку к лицу. – А что не так с моим носом?

– С ним-то все в порядке, – отвечает Сара, продолжая оценивающе мерить взглядом внешность сестры. – Напротив, я нахожу, что он слишком хорош! Но не могу представить себе, чтобы мужчина мог влюбиться в такой нос. Он слишком красив и велик, чтобы внушать что-либо, кроме благоговейного трепета!

– Да не так уж он и велик! – поспешно восклицает Белинда.

Она достает из кармана тонкий платок и принимается его уголком измерять свой нос.

– Вот, – прибавляет она, отмечая пальцем крошечный отрезок, – всего-то столько!

– Тут дело не в мерке, – важно замечает Сара, – я видала носы побольше твоего, но которые были далеко не так величественны. Дело в ощущении: твой нос как будто выражает пренебрежение мужчинами. Заметь мои слова, – прибавляет она с хитрым взглядом, – единственное, чего мужчины не выносят и не прощают, – это пренебрежение.

Белинда с горечью усмехается.

– Ясно; значит, ничто, кроме ампутации, не может сделать меня привлекательной, да и то, боюсь, это ни к чему не приведет. Но я не понимаю, почему мы вообще перешли на обсуждение меня.

– У меня был маленький план, – говорит Сара, причем ее воздушная веселость снова сменяется мрачностью при мысли о собственных невзгодах, – но ты его спутала.

– Что еще за план? – сухо спрашивает Белинда.

– Ты же знаешь, – медленно становясь на колени и принимая прежний вкрадчивый тон, говорит Сара, – что мы сегодня едем в Морицбург^[11], ты и я; само собой разумеется (с гримасой), что профессор Форт последует туда за нами, как и молодой Риверс, у которого, кажется, вошло в привычку – вовсе не предосудительную! – следовать за нами по пятам.

– Ну и?.. – спрашивает Белинда, слегка отвернув голову.

– Так вот, я подумала, что хоть раз ты могла бы проявить любезность: как бы невзначай составить пару моему «жениху» и осторожно сообщить ему, что никто – и меньше всех я – не помешает ему вернуться обратно в Оксбридж к своей дигамме!

– А ты тем временем?.. – спрашивает Белинда тихим, сдавленным голосом, все еще не поворачивая лица.

– А я тем временем, – весело отвечает Сара, – убью двух зайцев одним выстрелом: расчищу себе путь и выражу признательность за ту копну гардений… буду гулять рука об руку по весеннему лесу с…

Но этой фразе не суждено было быть законченной.

Белинда вскакивает со своего места так неожиданно и резко, что чуть не опрокидывает сестру, беспечно прислонившуюся к ней, и высовывается в окно, словно ей не хватает воздуха даже в этой прохладной комнате.

Прошла минута, прежде чем она заговорила, и голос ее прозвучал странно:

– Я уже сказала тебе, что раз и навсегда отказываюсь впутываться в твои интриги. Я запрещаю тебе снова заводить со мной этот разговор.

– Что-о-о-о? – произносит наконец Сара вполголоса, приходя в себя от замешательства, вызванного поведением сестры. – «Запрещаю»! Какое гадкое слово! Впрочем, – задумчиво прибавляет она, – я не слишком удивлена, что мужчины тебя боятся. Я сама иногда боюсь тебя, а поэтому неудивительно, что они дрожат перед тобой и не смеют слова сказать.

– Сколько раз ты собираешься мне это повторять? – вскрикивает Белинда, резко оборачиваясь в порыве гнева. – Неужели ты думаешь, мне очень приятно слышать, что я не способна внушить ничего, кроме страха и отвращения? Я знаю это не хуже тебя, но мне надоело это слышать!

– А ведь ты могла бы внушать совсем иные чувства, – замечает Сара с чисто артистическим сожалением. – Какая жалость видеть, что такие качества, которые прославили бы меня, у тебя пропадают совершенно впустую! Полагаю, – добавляет она со вздохом, – это все та же старая история о людях с завидным аппетитом, которым нечего есть, и о тех, у кого еды в избытке, но совсем нет аппетита.