***

Войдя в гостиную Генриетты, Карл первым же делом отдал приказ пажам, стоявшим в почётном карауле, закрыть двери, как только вслед за ним вошли герцог де Руже, герцог Бэкингем, лорд Райли вместе с герцогом де Креки и, конечно же, королева-мать под руку с его младшим братом Джеймсом, герцогом Йоркским.

– Господа, я прошу вас дождаться официального объявления, – произнёс Карл, выказав, на взгляд Армана, больше любезности, чем это сделал бы король Франции.

Впрочем, окажись Людовик в подобной ситуации, то вряд ли он бы играл первую партию, подумал про себя герцог. В лучшем случае вторую после Мазарини, который в последнее время вовсе не считал нужным скрывать оказываемое им влияние на все решения, которые принимались в Королевском совете, и даже на те, которые он обсуждал только с королём.

– Её высочество принцесса Генриетта! – торжественно объявил церемониймейстер, стоявший у двери в личные покои Её высочества, и все, как один, одновременно повернулись к дверям, в которых показалась побледневшая и взволнованно сминающая в руках кружевной платочек принцесса.

– Карл? – от неожиданности, при виде столь официального собрания на её полуденном матине, Генриетта забыла о принятом ею решении держаться отстраненно и холодно со своим старшим братом, впрочем, как и о предписанных придворным этикетом правилах официального обращения к монарху.

– Минетт, мой котёночек!

Карл подошёл к ней с широко простёртыми руками и с тёплой улыбкой на лице. Он полностью проигнорировал правила этикета, предписывающего королю представить Её высочеству важных гостей.

В объятиях без памяти любящего её брата Генриетта почувствовала облегчение. Но уже в следующий миг, перехватив нетерпеливый и полный упрёка взгляд матери, оказавшейся всего в шаге от них, она зарделась румянцем и отстранилась от Карла.

– Гхм, – прочистив горло, король жестом указал принцессе на почтительно ожидающего быть представленным ей герцога де Креки, быстро перевёл взгляд на герцога де Руже и кивнул ему, приглашая подойти первым.

– Мы уже знакомы с герцогом, – сорвалось у Генриетты с языка, и она лукаво посмотрела на брата, избегая встречаться взглядами с королевой-матерью и стоящими у неё за спиной вельможами.

– Несомненно! – ещё шире улыбнулся Карл. – Но дорогая моя, тебе представили герцога только в качестве нашего почётного гостя. Я же представляю его тебе как военного атташе в свите посланника нашего дорогого кузена Людовика! И, – чёрные глаза короля загорелись в улыбке предвкушения, тогда как на лице его младшей сестры проступил яркий румянец девичьего смущения. – И как свата от имени Его высочества принца Филиппа, герцога Анжуйского, брата короля Людовика, дофина Франции.

Раскрыв рот, чтобы ответить соответствующим по такому поводу приветствием, Генриетта так и не смогла вымолвить ни слова. Она во все глаза смотрела на молодого человека, который склонился перед ней в почтительном поклоне, испытывая при этом самые противоречивые чувства: от долгожданной радости, что её, наконец-то, принимают за настоящую принцессу и более не обращаются к ней, как к малышке Анриетт, до невероятного, как ей казалось в эту минуту, катастрофического разочарования.

С чего бы? Филипп, каким она помнила его, был недурен собой, хоть и был чуть ниже ростом Людовика… Или ещё ниже? Генриетта вдруг поймала себя на том, что сравнивала Филиппа уже не с его братом, королём, а с тем, кто был послан свататься к ней. В девичьем восприятии этот недавний незнакомец, а теперь представитель сватающегося к ней жениха, безо всяких сомнений, выигрывал в сравнении с ним во всех отношениях. Благородство сквозило в его осанке, в высоком росте, в серьёзном взгляде серо-голубых глаз, в правильных чертах лица. Даже его молчание было так многозначительно, что лучшие из ораторов Парламента не сумели бы высказать свои чувства глубже и точнее.

– Я полагаю, что ты хорошо помнишь герцога? – спросил Карл, и его веселье сразу же разрядило атмосферу в гостиной, которая накалилась, будто бы перед грозой.

– Мы… Мы не были близко знакомы с герцогом, – прошептала Генриетта, во все глаза глядя в лицо де Руже, но Карл ловко вернул разговор к теме сватовства Филиппа, так что эту неловкость заметили только королева-мать и сам герцог де Руже.

– Пустяки, моя дорогая! – поспешила загладить маленькую оплошность Генриетта-Мария и с чувством обняла дочь. – Вы ведь так прекрасно ладили с Филиппом. Вспомните, как вы танцевали в паре с ним в королевском балете!

Упоминание о столь любимых Людовиком балетах было особенно странно услышать именно из уст Генриетты-Марии, которая во всеуслышание не раз критиковала королеву Анну Австрийскую и королевского министра Мазарини за то, что те попустительствовали пагубным увлечениям её августейших племянников, особенно же младшего из них – Филиппа.

– Да, матушка, – прошептала Генриетта, не до конца ещё осознав, что всё это происходит в действительности, и изменить ход событий уже не могли ни её слова, ни отсутствие желания и интереса сделаться герцогиней Анжуйской. Хотела ли она этого на самом деле? На секунду в серо-зелёных глазах вспыхнули яркие искорки её собственной воли, но они погасли уже в следующее мгновение, стоило Генриетте увидеть посуровевший взгляд матери. Нет, принцессы, как и королевы, и даже как сами короли, никогда не могли решать подобные вопросы так, как им заблагорассудится. Следовало помнить о печальном опыте её кузена Людовика, которого заставили поступиться собственными мечтами и желаниями, буквально растоптать нежные чувства и разорвать отношения с Марией Манчини, наступив на горло их любви. И вот теперь настал и её черёд! Как же она могла забыться настолько, что перестала помнить о том, что когда-то и для неё неминуемо пробьёт тот час, когда за неё примут решение, которое изменит всю её жизнь!

– Что скажете, Минетт, котёнок мой? – ласково спросил Карл.

Глядя в его глаза, Генриетта тщетно задавалась вопросом о том, а был ли он готов принять её настоящее решение, или все эти вопросы он задавал ей лишь для проформы?

– Ну конечно же, да, Ваше величество! – ответила вместо неё Генриетта-Мария и махнула рукой, отдав пажам сигнал, чтобы те распахнули настежь двери гостиной.

– Минетт? – тихо позвал её Карл и заглянул в лицо сестры.

– Да. Кажется, да, – с трудом выдавила из себя Генриетта, повинуясь просьбе, сквозившей во взгляде старшего брата.

– Ну вот и чудесно! О, я знаю, моя дорогая, как ты будешь счастлива! – воскликнул Карл и тут же обратился ко всем собравшимся:

– Детали мы обсудим позднее. А после назначим дату венчания. Не волнуйся ни о чём, мой котёнок!

Но, судя по затравленному взгляду, каким Генриетта смотрела на Карла, она как раз начала волноваться, и ужас от осознания всего происходящего только начинал подбираться к её сердцу. Она кивнула брату и отступила на шаг, чтобы присесть в глубоком реверансе.

Со всех сторон на неё были обращены взгляды, полные пустой торжественности и любопытства, и только двое из тех, кто присутствовали в комнате, смотрели на неё с сожалением и даже сочувствием. Это были де Руже и Джордж Вильерс. Оба стояли с понурыми лицами, словно им только что объявили новость об утрате. В ту самую минуту Генриетта не поняла ещё значения всего, что переживала она сама, и того, что могли означать обращённые к ней взгляды. Да и оба молодых человека не сумели бы объяснить, отчего вдруг они почувствовали себя так, словно проиграли самое важное за всю их жизнь сражение.

– Ну что же! Это достойный повод для праздничного тоста! – продолжал Карл, взяв на себя роль распорядителя празднования помолвки. – Герцог, подойдите же! Как представителя нашего дорого жениха, я прошу вас выпить за этот тост вместе с нами!

Внесли подносы с бокалами вина, которое, по столь особому случаю, по распоряжению короля не было разбавлено водой даже для самых юных из присутствующих дам.

– За помолвку! – объявил Карл, и его тост прокатился эхом по анфиладе дворцовых залов и галерей, многократно повторяясь на сотни голосов в ликующей толпе.

Глава 4. В сад!
Утро. Уайтхолл. Покои принцессы Генриетты

Всё прошло также стремительно, как и началось. Генриетте казалось, что она превратилась в куклу, такую же, как те, которых возили по ярмаркам для демонстрации новых фасонов платьев и причёсок. Её помпезно представили общественности, заставили повертеться вокруг себя, расцеловали у всех на глазах, выказывая личную нежность и заботу. Ею похвалились, словно трофеем, за который собрались состязаться в торге. И всё!

Толпа придворных схлынула из гостиной вслед за королём столь внезапно и быстро, что в один миг образовалась пустота и звенящая тишина. Грохот запираемых дверей у неё за спиной испугал Генриетту, заставив вздрогнуть и тихонько вскрикнуть. Ей показалось на мгновение, что она услышала лязг задвижек на кованных железом воротах на входе в чертоги подземного мира.

– Это всё? – спросила она, и её голос прозвучал неестественно тихо и надломлено, как у послушной девочки, приученной танцевать, смеяться и читать наизусть стихи по приказу строгих воспитателей.

– Всё? – не поняла её вопроса леди Уэссекс. – О нет! Это только начало, Ваше высочество! Позвольте поздравить вас!

И тут же, словно по мановению руки невидимого дирижёра, гостиную наполнил гомон весёлых и звонких девичьих голосов. Все наперебой высказывали слова восхищения, радости и даже личных надежд. Никто из них даже и помыслить не мог о том, что всё, чему они только что были свидетелями, в корне изменило жизнь юной принцессы. Но главное, что ни Карл, ни их матушка – вдовствующая королева Генриетта-Мария, ни королевские советники и министры – никто из них не сомневался в согласии принцессы в ответ на сделанное ей предложение руки и титула Филиппа Анжуйского. Никто и не подумал возразить! Да и что тут лукавить, она сама не верила в то, что у неё была возможность ответить отказом.

Теперь же, рассеянно кивая в ответ на щебетание подруг и статс-дам, спешивших лично коснуться её руки и высказать свои поздравления, Генриетта перебирала в уме все возможные плюсы и минусы в облике и характере Филиппа, такого, каким она его помнила.

– Ах, душа моя! Неужели это правда? – голосок Фрэнсис Стюарт прозвучал особенно тепло и дружески в общем хоре поздравлений, а в её глазах сквозило неподдельное беспокойство.

– Да, – Генриетта вяло улыбнулась в ответ, даже не пытаясь скрыть проступившую на лице кислую мину разочарования.

– Но вы же могли отказаться? – вспыхнула Стюарт, осознавая всю скандальность такого вопиющего и дерзкого предположения.

– Нет, моя дорогая. Этого я не могу сделать. У меня же нет на это никакого права!

– Чушь! Разве мы не вольны выходить замуж за тех, кого сами выберем? О, Анриетт, ведь вы же принцесса!

– Вот именно! – строгое восклицание подошедшей к ним леди Уэссекс пресекло крамольные речи. – Вам, милочка, рано ещё рассуждать о том, как вольны поступать принцессы, а как – нет!

Суровая отповедь напомнила бы любой другой о её месте, но только не малышке Стюарт, которая с детских лет воспитывалась вместе с принцессой, хотя, в отличие от Генриетты, так и не усвоила строгих правил придворного этикета.

– Идём! – шепнула ей Генриетта и потянула подругу за руку к дверям личных покоев. – Дамы, я всех благодарю! У меня немного кружится голова, и я хочу отдохнуть.

Это проявление недомогания и слабости было тотчас же воспринято как положительный знак того самого романтичного волнения, которое каждая из присутствующих дам мечтала испытать хоть раз в своей жизни. По гостиной прокатилась лёгкая волна шелеста платьев, и все дамы чинно присели в реверансе вослед удаляющейся к себе принцессе.

***

– Если вам плохо, то, может, следует послать за доктором? – неуверенно предложила мисс Стюарт, которая, как и все, приняла головокружение Генриетты за чистую монету.

– Да что ты! Тогда мне и вовсе покоя не будет, – отмахнулась принцесса и присела на скамеечку возле окна. – Я просто не нашла другого способа отделаться от них.

– Понятненько, – с облегчением отозвалась Фрэнсис и с разбега прыгнула на край широкой постели. – Что будем делать?

– Я хочу прогуляться!

– Но там же сыро! И холодно к тому же, – поморщила носик Фрэнсис.

Выросшая во Франции, она так и не успела привыкнуть к сырости, круглогодично царившей в английских садах и даже во дворцах. А не прекращающиеся метели и дожди так и вовсе нагнетали на юное создание смертельную тоску.

– Наденем меховые плащи с капюшонами. И да! У нас ведь есть муфточки! Те, что Карл подарил нам обеим к Рождеству.

– Но за ними нужно идти в гардеробную. Заметят же, – напомнила Стюарт.

– А если ты пойдёшь одна, то никто не обратит внимания, – резонно заметила на это Генриетта. – Знаешь, придворные всегда замечают только то, что им выгодно или удобно. И никому не захочется тревожиться попусту.

– Ладно, я рискну! – выказала толику храбрости Стюарт и осторожно выскользнула из комнаты через неприметную дверь для прислуги.

Как только она вышла, Генриетта в раздумьях присела за секретер, открыла один из ящичков и достала небольшой альбом, в который она записывала личные мысли и впечатления. Вслед за альбомом она выложила на крышку секретера приборы для письма.

Когда ей было не по себе или жизненные перипетии вызывали слишком много сомнений и вопросов, она привыкла записывать их в альбом, доверяя белой бумаге, изготовленной из хлопка, свои самые сокровенные размышления. У неё не было уверенности в том, что никто не смог бы прочесть их, но для того, чтобы заглянуть в этот альбом, необходимо прежде всего знать о его существовании, и, кроме того, отыскать ключ от ящичка, в котором он был заперт. По своей наивности или же не сделавшись ещё подозрительной к собственному окружению, Генриетта даже не предполагала, что кому-то могла бы прийти в голову кощунственная мысль посягнуть на её личный мир.

Обмакнув перо в чернильницу, она задумчиво посмотрела в окно на голые ещё после зимы ветки деревьев и красный, блестящий от сырости гравий на дорожках. Что-то определенно затронуло её сердце этим утром. И она знала, что это было не переданное ей с помпезными речами и фанфарами предложение руки и титула Филиппа Анжуйского. Нет, что-то взволновало её до того, как Карл явился на её матине. И началось это в тот самый миг, когда два молодых человека застали её огорчённой до слёз и топающей ногами у дверей в зал Совещаний.

Но кто из них вызывал в ней это необъяснимое, невероятно волнующее до глубины души чувство? Джордж Вильерс? Его обаяние не оставляло равнодушной ни одну из придворных дам, и это был общепризнанный факт. К тому же он решительно и настойчиво выражал своё восхищение принцессой. Но он ли был тем, кто привнёс нотки волнения в её душу? Или этим человеком оказался молчаливый и сдержанный генерал, которого Джордж представил ей?

Перед мысленным взором Генриетты возник портрет высокого молодого человека в строгом камзоле военного покроя, с безупречными манерами придворного и немного грустным взглядом серо-голубых глаз. Что он сказал ей тогда? Как это ни странно, но она не могла вспомнить ни одной фразы из того, что сказал Арман де Руже, тогда как речь Джорджа Вильерса, которая лилась, подобно бурному горному потоку во время весеннего паводка, почти слово в слово запечатлелась в её памяти.

– Фу-х! А вот и я!

В комнату на миг ворвался гул голосов и шум суматохи, царившей не только в парадных гостиных, но во всех коридорах дворца, даже в тех, которыми пользовались слуги.

Фрэнсис появилась в дверях, и в руках у неё были подбитые мехом тёплые плащи с широкими капюшонами, рассчитанными на пышные, высокие прически придворных модниц, меховые муфточки и даже шапочки из серого куньего меха с коротенькими пушистыми хвостиками, пришитыми по бокам.

Генриетта поспешно присыпала песком только что написанные строки и закрыла альбом, позаботившись убрать его и запереть в ящике секретера прежде, чем подняться навстречу подруге.

– Отлично! Мы прогуляемся, но недолго. Как раз успеем.

– До чего? – поинтересовалась Фрэнсис, завязывая у себя на шее ленточки плаща.

– Чего-нибудь. Я уверена, что теперь меня не оставят в покое. Матушка явится с целым списком инструкций как себя вести и из-за чего переживать, а что выбросить из головы. К примеру.

– Хех, может это и неплохо, – произнесла Фрэнсис. – А то как же узнать, что полагается говорить в таких случаях, а что лучше бы и вовсе оставить при себе или забыть напрочь?

– В моём случае иначе и не выйдет. Всё равно не получится, – с сожалением проговорила Генриетта. – Даже если бы я была против этого брака. Даже если бы и вовсе не захотела ни за кого замуж идти!

– А так можно? – недоверчиво спросила Стюарт.

– Нет. Не мне. Ведь Карлу так важна дружба нашего кузена. А значит, для этого нужно предложить ему что-то взамен. Точнее кого-то.

– Да ну! Ведь это они приехали свататься к тебе! – Фрэнсис первой закончила краткие сборы и, будучи полностью готовой к прогулке, подошла к створкам венецианского окна.

– Как знать, не писала ли матушка что-нибудь в письмах на этот счёт королеве Анне? А вдруг они всё решили между собой ещё тогда, когда мы жили во Франции?