— Ужас! — солдат чуть даже не упал, споткнувшись о какую-то корягу. — Ужас! Тебе родители ничего не говорят?! Такие родители должны быть к стенке стоять и расстрел! Кто родитель твой? Партизан?

— У меня нет родителей.

— В этом тебе повезло, – развеселился мужчина. — Но тебя мы не трогать. Я сам буду следить тебя. И воспитывать. Ты стать хороший арийский девушка.

Странный мужчина даже подмигнул Лизе. Удивительно, он произносил какие-то незнакомые, в большинстве случаев – несуществующие – слова, и сам искренне верил в них.

— Я тебе верю, — девочка посчитала, что она как-то должна приободрить, поддержать мужчину, и потому соврала. — Не бойся меня.

Спустя пару часов солдат и малышка выбрались к какой-то небольшой деревеньке. На лугу, возле просёлочной дороги, мирно паслись несколько бурёнок, беззаботно раскачивая из стороны в сторону располневшие бока. Чуть дальше, около самих домиков, коих можно было насчитать примерно десятка два (хоть и незнакома была ещё наука счёта маленькой Лизе), копошились пыльные куры, опекаемые важными пышнохвостыми петухами. Петухи то и дела распушали оперение, хлопали мощными крылами, и громогласно оглашали деревенские окрестности своим немудрёным пением. По несколько раз перекрикивались, после чего принимались комично приплясывать вокруг собственного гарема.

Однако странный мужчина, наблюдая столь обыденную для деревенского человека картину, неожиданно забеспокоился. Лиза, которая крепко держала его за руку, ощутила вдруг крупную дрожь. Солдата бил озноб, а всё его существо пронизывал животный страх. Страх непонимания и внезапного одиночества. Теперь и он сам начинал верить в то, что остался один на этом свете, и никакого пути для возвращения к прежней жизни быть не может.

— Что с тобой? — удивлённо спросила девочка, хотя и понимала, что все вопросы сейчас излишни.

Солдат ничего не ответил. Он отпустил её руку, уронил деревянную куклу на влажную почву протоптанной в этом месте тропинки, и молниеносно выхватил из-за своей спины автомат. Выкрикнув что-то испуганно и злобно, мужчина приставил дуло к Лизиной головке и, не долго думая нажал на курок.

Девочка лишь улыбнулась, медленно повернула голову к солдату и чуть слышно прошептала, глядя в его раскрасневшиеся глаза:

— У тебя очень смешная игрушка.

В этот самый момент из крайнего дома, слишком крупного для того, чтобы в нём обитал обычный крестьянин со своей небольшой семьёй, выскочил бородатый дядька в ярко-красной рубахе, крепко подвязанной на поясе верёвкой. Одной рукой он поддерживал выцветшую фуражку на своей голове, ибо головной убор то и дело рисковал слететь прочь из-за пышного кучерявого чуба, которым дядька, судя по всему, гордился не меньше, чем красной рубахой.

— Ить, стоять не двигаться, — взревел он, как только увидел оружие в руках незнакомца. — Истреблю на месте!

Солдат только глянул на вихрастого дядьку и смертельно побледнел. Автомат просто-напросто вывалился из его рук, а сам он молча бухнулся на колени и вдруг горько заплакал.

— А это что ещё за слёзы тут медвежьи? — дядька в красной рубахе подошёл почти вплотную к солдату. — Разжалобить меня подумал. Думаешь, не приметил я, как ты в ребёнка целился? Тут разговор недолгий – расстрел и точка. Стране Советов такие люди не нужны.

Незнакомец вдруг схватил грозного бородача за ногу и принялся о чём быстро тараторить на непонятном языке, перемежая свой торопливый рассказ громкими всхлипами и страдальческими возгласами.

— Нерусь ты что ль? — удивился дядька. — Шпионишь, что ль? Да и обмундировка не нашенская, шпион, стало быть!

На крики стали, естественно, собираться местные жители. Посмеяться и потыкать пальцем на чудного рыдающего солдатика желал каждый. Девки и бабки охали и старательно смущались, наблюдая столь неестественную сцену, мужики крутили пальцами у виска и стыдили нерадивого иностранца. Только вот о маленькой девочке все, казалось уже и позабыли. А она стояла в сторонке, путаясь в витающих вокруг неё эмоциях и впечатлениях.

И тут к бородатому дядьке выдвинулся молодой парнишка в серой грязной рубашке и несмело заявил:

— Кузьма, кажись, догадываюсь я, по-каковски пришелец лопочет. Давеча брат мой двоюродный из города гостил. Так вот, некоторые слова которыми он там в заведениях обучился, чем-то похожими мне прислышались. Ежели только не брежу я, то немчурское это наречие напоминат.

— Немчура? Что тут немчуре-то понадобиться могло? Не воюем же с ними мы, — пожал плечами дядька. — А ну-ка Сенька, напой ему словечки из тех наук, если чего вдруг запомнил из бесед твоего брата.

Парень старательно оправил рубаху, пододвинулся чуть ближе к нервному иностранцу, и, сочно откашлявшись, пролепетал:

— Шпрех…, шпрехи зи дочь, — и добавил в финале вопроса «от себя», — кажись.

Немец внезапно заткнулся и уставился в упор на обращавшегося к нему паренька:

— Ты, — резким голосом рявкнул он, — убит.

Сенька лишь непонимающе пожал плечами и вопросительно уставился на бородатого дядьку.

— Кузьма, — обиженно возмутился парень, — чего это он?

— Вы все мёртвый! — не унимался шпион, вскочив на ноги. — И ты, и ты, и ты, — повторял немец тыча пальцем то в одного селянина, то в другого. — Я видел как вы все умирать. Мы вас всех расстрелял. А тебя, — подскочив к Сеньке, зарычал он, — я лично сам стрелять.

Парень хотел было отступить обратно в толпу, но, делая шаг назад, он внезапно поскользнулся на влажно траве и тут же повалился на спину. Немец, пронзительно взвизгнув, бросился на него, и принялся душить беднягу, то и дело восклицая: «Я не понимат, ты мёртвый».

Толпа ахнула. Бородатый Кузьма стал метаться из стороны в сторону, призывая народ к порядку. И вдруг откуда-то из-за ближайшего сарая выскочил здоровенный детина с увесистым поленом в правой руке.

— Зашибу-поломаю! — заорал он, подбегая к месту действия.

Какая-то женщина закричала в тот момент, когда детина, с размаху опустил полено на голову немца. Тот внезапно замолчал, как-то неопределённо хрюкнул и, ослабив хватку на Сенькиной шее, повалился всем телом прямо на задыхающегося парня.

Ганс, а именно так звали несчастного «шпиона», умер не сразу. Он ещё слышал, как бородач осуждающе прикрикнул на детину: «Иван! Ванька! Ты ж и впрямь прикокошил его кажись», а сразу же нашёл выход из сложившейся ситуации: «Не нужно ничего никому сообщать – наверняка никто его не хватится. Так что всем молчок, а ты, — обратился он к детине, — самолично зароешь немца. За оградой кладбища. Выбери там местечко неприметное».

Пихаясь и матерясь, из-под немца наконец-то выкарабкался Сенька. Он куда-то побежал, что-то нервно бормоча на ходу. Вместо Сеньки проявилась небритая физиономия какого-то беззубого старичка, чьи цепкие руки тотчас же принялись стаскивать с солдата его потрёпанную форму.

«На пугало приспособлю. Психу этому ни к чему уже», — бормотал старичок.

Ганс застонал. Специально ли или случайно, но его сейчас никто уже не слышал. Толпа разбрелась по своим делам, парень в серой рубашке чертыхался где-то неподалёку, но ему уже откровенно не было никакого дела до шпиона. Сам по себе не драчливый, он лишь пытался отдышаться, даже не поворачивая голову в сторону немца. Здоровенный Иван тупо ржал и пускал слюни.

Ганс закрыл глаза. Вернее, глаза закрылись сами собой. Не было уже сил смотреть на кого-то или на что-то. Вообще, никаких сил не оставалось – так стремительно они улетучивались куда-то в никуда. На поверхности оставались лишь ощущения – самое яркое из них – солёный привкус во рту. Однако, что очень странно – боли уже не было никакой. Вместо неё бурным потоком хлынули воспоминания.

Только это были очень странные воспоминания. Вместо того, чтобы воспроизводить в памяти события из всей своей жизни, Ганс почему-то остановился на самых последних.

Вот он входит вместе с другими солдатами в эту деревню. Они хватают местных жителей – кого избивают, кого запирают в сараях, а кого и стреляют на месте. Вечером, как и в течение последующих трёх суток они празднуют – уничтожают припасы взятых в плен крестьян, насилуют молодых и не очень молодых женщин, режут скот, расстреливают кого-нибудь случайного ради забавы. Вечером третьего дня двое пленных устроили дерзкий побег. Один из них – здоровый молодец кабаном перескочил все заборы и удачно скрылся в лесу. Ганс смотрит ему вслед и чувствует, что дрожит и холодеет. Как будто бы сама Смерть подошла к нему и игриво посмотрела прямо в глаза, пообещав очень скоро вернуться. Второму уйти не удалось. Его схватили возле крайнего дома. Пленный – тощий паренёк в грязной рубахе, как только увидал Ганса, принялся смеяться. Вскоре смех его приобрёл явные нотки безумия и не прекращался до тех пор, пока пленный не получил пулю в лоб. От самого Ганса, впрочем, и получил. Потом имела места прогулка по захваченному селу. На территории одного из огородов было обнаружено странное пугало. Пугало, облачённое в форму немецкого солдата. Точно такую же форму, какую носил Ганс на своих плечах. Пугало! Распугивает ворон и других надоедливых птиц. В форме Ганса. Да ещё притом, что никто из немецких солдат до этого деревеньку эту посетить просто-напросто не мог. Разве что – случайный кто-то… в форме Ганса. Потом он гулял в лесу, что на задах деревни. Говорили, что он кишмя кишит партизанами, но в тот момент было как-то наплевать на это. Гулял недолго, но успел заблудиться. Бродил до самой ночи. А потом навстречу вышло странное существо – то ли медведь, то ли человек. По крайней мере, оно умело разговаривать на странном языке, понятном и человеку, и животному. Ганс потом тоже освоил этот язык, хоть и очень слабо. Так вот, это существо пообещало немцу тяжкую смерть, если тот не выведет маленькую девочку, которую скоро встретит, к людям. И вручило странную деревянную фигурку, принадлежащую этой девочке. Ганс, и правда, очень скоро обнаружил малышку. И вывел её… в деревеньку. В ту деревеньку, которую они взяли. В которой всех жителей взяли в плен, а многих расстреляли. Только в той деревеньке куда несчастный Ганс вывел девчонку все местные жители были живы здоровы и свободны, а вот никого из немецких солдат, кроме самого Ганса, естественно, не было в помине. А ещё его там ждала Смерть.

Немец приоткрыл глаза. Секунду назад он мечтал о том, чтобы заплакать, но сейчас уже и этого сделать не смог.