Глава 7

Это чудесно. Это чудеса. Вот они - чудеса.

Я сижу на ветке древнего дуба, росшего испокон веков на краю леса, и увлечённо наблюдаю за примостившейся возле холодного колодца девочкой. Тёмно-зелёная сочная листва очень удобно скрывает мою яркую шубку. Да и веточка мощная, широкая – хоть растянись тут и спи сутки напролёт. Хотя нет – спать, а значит и потерять бдительность возле такого жуткой дыры, как этот колодец. На это сможет решиться лишь умалишённый, да и то – если его пытками заставить.

Ведь оттуда постоянно кто-то выползти норовит. То ли души обиженные, то ли грешники беглые – без разницы. Ни у тех, ни у других о чём-либо спрашивать, естественно, не возникало никакого желания. А девчонка эта полоумная зачем-то трётся возле колодца.

Что ей нужно? Не ровен час – сиганёт в бездну тьмы. И тогда уж – как бы ни были быстры мои лапки и пушист хвост – бесполезным всё окажется. Не успею.

«Всего лишь шаг до жадного
ответаВсего лишь шаг тебя
освободит
Пусть о тебе не вспомнит кто-то
где-то
И пусть душа отныне не болит,
Ты знаешь, как сладки ночные
песни,
Во тьме они намного интересней…»

Меня чуть было не вывернуло наизнанку. И виной казались вовсе не комочки обожаемой шерсти, которые я слизал с себя во время утреннего умывания. Странная убаюкивающая песенка рвала мозг и бурлила в животе. Песня из самой глубины.

Только бы не раскрываться. Не выйти из укрытия. Девочка то ли идёт кроликом на зов, то ли сама уже чего-то знает. Зрелище любопытное, но не для меня. Я же не зрителем сюда явился. Знать бы ещё зачем я сюда явился. С каждой секундой разгадка кажется всё ближе, но всё больше пугает меня.

Девочка моя, и я не должен просто так подарить её тьме. Но с тьмой сражаться бесполезно – знания об этом у меня в крови. Колючая волна задевает даже меня. Так хорошо задевает, что иной кот сразу бы взъерошил шерсть и гнал бы отсюда со всех лап – только бы пятки сверкали. Не удивлюсь, если в радиусе нескольких километров здесь даже ни одного зверька приличного не встретишь – разве что бедолага какой-нибудь забредёт, чтобы сдохнуть в муках – так и он постарается уползти подальше.

Деревья – вот это другое дело. Деревьям проще – они стражи перекрёстков, к любому из миров могут отыскать необходимую ниточку. Сами неподвижны, но зато плетут друг между другом такие паутинки силы, что им даже ад нипочём. Они и там обнаружат дорожку к свету.

Потому-то я и засел на толстой ветке дуба, скрывшись за крепкой решёткой живых веток. Тот, кому надо, конечно сможет найти и увидеть меня, но пока что тьма, судя по всему, слишком была увлечена другим занятием.

Бедная девочка. Человек, зачавший её, многое может видеть, но в данный момент он слеп. Его глаза застилает тьма, застилает прозрачным, невидимым туманом – так, чтобы он ни о чём не догадался, и продолжал верить в свои мышиные силы. Обман – это главное призвание злых сил, однако почему-то человек не вспоминает об этом в самый ответственный момент. Он продолжает верить своим ушам и глазам, как будто бы не понимая о том, что легче всего затмить слух и зрение.

Он видит холодную стену и ничего кроме неё. Но, чёрт возьми, как можно верить в холодную стену?

Ведь девочка – часть его крови – горько и тоскливо рыдает. Она плачет своей душой - необыкновенно сильной и невозможно широкой. Мой тщетный разум буквально вскипает от жара её слёз. То, что на дне колодца пытается успокоить девочку витиеватыми фразами – настолько же мрачными, как и оно само:

«Отпусти себя – попробуй,Дно есть
там, где сохнут слёзы,
Сохнут слёзы – тают реки
Отпусти себя – попробуй,
Пусть твои сомкнутся веки,
Отпусти, пока не поздно…»

Увлечённо и настойчиво тянулись холодные чёрные лапы из глубины колодца по направлению к бедняжке. А девочка оплакивала тех, кто остался на дне, девочка пыталась докричаться слезами и до мужчины, который повернулся к ней спиной. Однако между мужчиной и ней оказалась холодная стена. А те, кто остался на дне, не смогли усмирить тьму. Они попытались успокоить её, но пришло время выскользнуть мраку из крепких объятий.

Я смог увидеть только чёрные иссохшие руки. Они выросли из пасти колодца подобно исполинским деревьям, которые уже как век забыли о том, что такие свежая листва. Они бросали тень во все стороны. И эта тень чернела даже на фоне истинной тени. Те, кто на дне колодца ничего не могли поделать, чтобы остановить её. Это было не в их силах. А чёрные руки задрожали, касаясь верхушек ленивых сосен, слегка дёрнулись от соприкосновения с горячими лучами Солнца и вновь опустились вниз, но уже не в темницу колодца, а к его подножию, намереваясь заточить в свои объятия испуганную девочку. Я увидел, как вздрогнула она, почувствовав их холод, и сам напрягся, понимая, что сам должен буду что-то сделать.

Именно сейчас, иначе далее будет незачем. И жизнь моя окажется бессмысленной – а это самое страшное наказание для меня. Внезапно я обнаружил своё предназначение и сам ужаснулся его величию. Неужели это всё? Неужели пора прощаться с рыжей шкуркой?

Но девочка оказалась не так проста, как мне казалось. И даже, как мнилось освободившейся тьме. Она просто-напросто вырвалась из цепких объятий. Вряд ли, кто из колдунов, известных мне не понаслышке, смог бы повторить такое. Не говоря уж об остальных. Люди обычные сразу же сникали перед тьмой. Колдуны и ведьмы нехотя поддавались, иные – кончали с собой. А маленькая девочка взяла, да и вырвалась. Да так легко – отвела капризным движением хватку от себя, и отбежала прочь от колодца туда, где свет солнышка не скрывала тень. Не зря я за ней наблюдаю, эх, не зря.

Дочка смотрела вслед отцу, но тот уже давно скрылся из вида. Нет, она понимала, что догонять его бесполезно. Да и не стала бы она его догонять – всё уже было решено и помножено в десятки раз мертвецким холодом, пляшущим в этом проклятом месте. Видимо, успел он задеть душу девочки или же нет – этого я видеть не мог. По крайней мере, мне показалось, что этим утром бедняжка повзрослела на несколько лет, так и оставаясь внешне малышкой.

Но то, что произошло дальше, чуть было не свело меня с ума. Честно говоря, захотелось прочь бежать без оглядки – покинуть поле невыносимых действий точно так же, как поступил отец девочки. Останавливало одно – я нахожусь здесь как раз ради обратного. И если нужно сейчас сойти с ума – я должен сойти с ума. Если нужно лишиться рыжей шкурки – что ж…

Чёрное и холодное нечто медленно выкарабкивалось из колодца. Шевелило безглазой головой во все стороны, как будто бы с интересом рассматривая покинутый когда-то мир. Как будто бы оскаливаясь беззубым старческим ртом, и даже облизывая тонкие сморщенные губы от предвкушения долгожданного лакомства. А ведь оно и правда было стариком…, или старухой. Ни тем, ни другим – просто очень древним, во много раз более древним, чем наш беспокойный мир. И оно – это нечто - выкарабкивалось из колодца, будучи бесконечно равнодушным и смертельно голодным.

Я догадывался о том, что освобождённая тьма ни за что не тронет девочку. Не тронет, потому что малышка очень спокойно обошла и отвергла её. Но и не подумала остановить. Даже если крикнуть девочке об этом, она и бровью не поведёт – её разум сейчас переполнен необыкновенной силой, отрицающей всё. И это значило лишь одно – тьма нашла выход из своего непрочного заточения. И тьма сделает всё, чтобы в скорейшем же времени поглотить нашу реальность. И девочка тогда сама станет тьмой, ибо ничего иного на Земле нашей уже не станет.

А я теперь окончательно понял, для чего я в этот мир явился и почему именно в таком обличии. Моя ярко-рыжая шкурка – как кусочек Солнца, а сам я – светлый лучик его, живой и упрямый. И я счастлив сделать то, для чего я именно здесь, и именно так. Прыгнуть наперерез выползающей тени – прямиком в её костлявые холодные лапы.

И уже на самом дне, окутываясь облаком морозной влаги, понять, что не всё потеряно. Увидеть, как два тлеющих отголоска прошлой жизни пытаются удержать чёрного призрака возле себя. Но тот норовит выскользнуть. Силы его возросли в несколько раз в тот миг, как только он учуял манящий запах свободы, как только разбудил свой прежде запертый на века аппетит.

И всего-навсего, для того, чтобы не выпустить монстра не хватало такой малости, как яркий лучик жгучего Солнышка. Меня не хватало. Сумасшедшего кота, утопающего в холодной жиже заброшенного колодца.