– Да я и не нуждаюсь в совете, – сказал Отто, вставая. – Я решительно говорю, что всему этому надо положить конец! – И он стал ходить большими шагами взад и вперед по комнате, заложив руки за спину.

– Ну что же, Отто, помоги тебе Бог! – сказал Готтхольд после довольно продолжительного молчания. – А я ничего не могу, – добавил он, подавляя вздох.

– И что всему этому причиной? – снова заговорил принц, прерывая свое хождение. – Как мне назвать это? Недоверие к себе? Отсутствие веры в себя и в свои силы? Или страх быть смешным? Или ложная гордость, ложное самолюбие? Впрочем, дело не в названии, не все ли равно! Дело в том, что оно привело меня к тому, перед чем я теперь стою, едва смея поверить себе, своим глазам и своим ушам. Мне всегда было ненавистно суетиться, хлопотать и хорохориться по пустякам, это казалось мне смешным; я всегда стыдился моего игрушечного государства; я не мог примириться с мыслью, что люди могли себе вообразить, что я серьезно верил такому очевидному абсурду! Я не хотел ничего делать такого, что нельзя было делать с усмешкой, у меня было врожденное чувство юмора, мне казалось, что я должен был все понимать и все знать лучше других. То же самое было и с моим браком, – добавил он несколько более хриплым голосом, – я не поверил, что эта девушка могла любить меня, и я не захотел навязывать себя ей; я щеголял своим равнодушием! Что за жалкая картина!

– Э, да у нас с тобой, несомненно, родственная кровь, как я вижу, – вставил свое рассуждение доктор. – Ты здесь сейчас нарисовал меткими чертами образ и характер прирожденного скептика, такого же, каков в душе и я.

– Скептика? Нет, труса! – крикнул Отто. – Малодушного труса! Вот как это называется.

И в тот момент, когда принц выкрикнул эти последние слова с необычайной силой выражения, маленький толстенький старичок, отворивший дверь за спиной доктора, так и застыл на пороге от испуга и неожиданности. С носом наподобие клюва попугая, с плотно сжатыми губами, маленькими выпученными глазками, он казался воплощением формалистики, и в обычных условиях, строго следуя предписаниям своей корпорации, он производил известное впечатление своим видом замороженной мудрости и внушительной строгости в связи с чувством собственного достоинства, но при малейшем нарушении обычного порядка он терялся, руки его начинали дрожать, голос тоже, и в каждом его жесте и движении сказывалась его жалкая беспомощность. А потому теперь, когда его здесь, в библиотеке миттвальденского дворца, где обычно царили гробовая тишина и молчание, озадачила бурная речь принца, обращенная, правда, не к нему, он весь затрясся, вскинул руки кверху как подстреленный и вскрикнул от испуга, как старая женщина:

– О, ваше высочество! Приношу тысячу извинений. Но присутствие вашего высочества здесь, в такое раннее время, в библиотеке!.. Столь необычайного случая я никак не мог предвидеть, ваше высочество, никак не мог ожидать.

– Успокойтесь, господин канцлер, – сказал Отто, – ведь ничего особенного не случилось. Беды в том нет, что вы вошли сюда.

– Я зашел по делу всего на одну минуту; я оставил здесь у доктора вчера вечером кое-какие бумаги, – сказал канцлер Грюневальда. – Если господин доктор соблаговолит дать их мне, то я не буду долее досаждать вашему высочеству своим присутствием.

Готтхольд отпер один из ящиков своего бюро и, достав из него сверток рукописей, вручил его канцлеру, который собирался уже уйти, предварительно откланявшись с надлежащими церемониями, предписанными этикетом двора, когда принц остановил его.

– Раз уж случай столкнул нас, господин Грейзенгезанг, – сказал Отто, – воспользуемся им, чтобы поговорить.

– Я весьма польщен этой милостью вашего высочества, – залепетал искательно канцлер, – извольте приказывать!

– Прежде всего скажите мне, все здесь было спокойно со времени моего отъезда? – спросил Отто, снова усаживаясь в свое кресло.

– Шли обычные дела, ваше высочество, – ответил Грейзенгезанг, – повседневные мелочи, весьма важные, если их упустить из виду, но совершенно незначительные, раз они приняты к сведению! У вашего высочества, благодарение Богу, усердные и ревностные слуги, свято вам повинующиеся.

– «Повинующиеся»! Что вы говорите, господин канцлер? – возразил принц. – Да разве я когда-нибудь удостаивал вас каким-нибудь приказанием? Уж скажите лучше, что эти ревностные слуги любезно замещают меня, это будет больше походить на правду. Но, заговорив об этих повседневных мелочах, будьте любезны указать мне на некоторые из них, так, для примера.

– Да все это правительственная рутина, ваше высочество, от которой ваше высочество так разумно оградили свое время отдохновения, свои свободные часы… – начал было уклончиво Грейзенгезанг.

– Ну, мы пока не станем говорить о моем времени отдохновения и о моих свободных часах, господин канцлер, – сказал Отто, заметно хмурясь. – Потрудитесь перейти к фактам.

– Все обычные дела шли своим чередом, – продолжал сановник, видимо встревоженный и оробевший.

– Положительно странно, господин канцлер, что вы так упорно избегаете ответа на мои вопросы, – сказал принц, глядя на старика строго, почти гневно. – Вы вынуждаете меня предположить с вашей стороны известный умысел в вашей странной медлительности и туманности ваших слов. Я вас спросил, все ли здесь было спокойно в мое отсутствие, сделайте одолжение, потрудитесь ответить мне на этот вопрос.

– Совершенно спокойно, ваше высочество… о, совершенно спокойно! – выпалила старая придворная марионетка эту явную ложь.

– Я это запомню, господин канцлер, – сухо промолвил принц. – Итак, вы заверяете вашего государя, что со времени его отъезда здесь не случилось ничего такого, о чем вы должны были бы донести мне и о чем мне следовало бы быть осведомленным. Превосходно!

– Призываю ваше высочество и господина доктора в свидетели, что ничего подобного я не говорил! – воскликнул Грейзенгезанг. – Подобных выражений я не употреблял.

– Постойте! – сказал принц и, с минуту помолчав, продолжил: – Господин Грейзенгезанг, вы человек старый, вы много лет служили моему покойному отцу, прежде чем стали служить мне, и мне кажется совершенно несовместимым с чувством вашего достоинства и уважения к моей особе бормотать какие-то извинения и поминутно натыкаться на ложь, как вы это сейчас делаете. Соберитесь с мыслями и затем сообщите мне ясно и категорически обо всем, что вам поручили скрыть от меня.

Готтхольд тем временем низко склонился над своим столом и, казалось, погрузился весь в свою работу, но временами плечи его приподнимались и колыхались, как от сдавленного смеха. Принц Отто сидел спокойно, пропуская между пальцами кончик своего тонкого платка, и терпеливо ждал.

– Ваше высочество, – начал старый канцлер, – я, право, не умею и не знаю, как вам изложить, так, своими словами, без всяких документов, на которые я мог бы сослаться или опереться, те в некотором роде важные события, которые выяснились в эти последние дни. Я положительно затрудняюсь… для меня это совершенно невозможно, поверьте мне, ваше высочество, это свыше моих способностей.

– Пусть так, – сказал принц, – я не стану осуждать ваш образ действий; я желаю сохранить между нами мирные, дружелюбные отношения, потому что я не забыл, что вы мой старый слуга, что с самых юных дней моих вы всегда хорошо относились ко мне и затем в течение нескольких лет верно служили мне. Помня все это, я готов оставить этот вопрос, на который вы так упорно уклоняетесь дать мне немедленный ответ, до другого времени. Но сейчас в ваших руках бумаги, и я полагаю, что вы, господин Грейзенгезанг, не можете отказать мне в разъяснении сути и содержания их.

– О, ваше высочество, – воскликнул старый канцлер, – это совершенно пустое дело, это, в сущности, просто полицейское дело, и дело чисто административного порядка, ничего общего с государственными делами не имеющее… Это бумаги, конфискованные, то есть отобранные, у одного английского путешественника.

– Отобранные? – спросил Отто. – Каким это образом? Объясните, сделайте милость!

– Вчера вечером сэр Джон Кребтри был арестован, – подняв голову от своей работы, сказал Готтхольд.

– Верно это, господин канцлер? – спросил Отто, мрачно сдвинув брови. – Почему же вы не доложили мне об этом?

– Такая мера признана была необходимой, – уклончиво подтвердил Грейзенгезанг. – Приказ об аресте был формальный, скрепленный на основании полномочий, данных вашим высочеством, вашей властью и вашим именем. Я же в данном случае являлся только подначальным лицом и не имел полномочий препятствовать приведению в исполнение этого распоряжения.

– И мой гость был арестован? А что могло послужить поводом к этому аресту? Под каким предлогом прибегли к подобной мере? Потрудитесь ответить!

Грейзенгезанг мялся.

– Может быть, ваше высочество найдет ответ в этих бумагах? – заметил Готтхольд, указывая концом своего пера на сверток в руках канцлера.

Отто взглядом поблагодарил кузена.

– Дайте мне эти бумаги! – приказал он, обращаясь к канцлеру, глядя на него строго и серьезно.

Но старый царедворец, видимо, колебался и не желал исполнить приказание своего государя.

– Барон фон Гондремарк, – начал он, – взял все это дело в свои руки и принял на себя всю ответственность за него. Я же в данном случае не более чем посланник и в качестве такового не облечен властью передать эти бумаги другому лицу. Эти документы доверены мне… я не вправе нарушить это доверие. Господин доктор, я убежден, что вы не откажетесь выручить меня в данном случае и поддержите меня, не правда ли? Право, я не знаю… но я не имею на то разрешения.

– Признаюсь, я слышал много глупостей на своем веку, господин канцлер, – сказал Готтхольд, – и большую часть из них от вас. Но эта превосходит все остальные!

– Довольно, сударь! – крикнул Отто, встав со своего места и выпрямившись во весь рост. – Дайте сюда эти бумаги. Я вам приказываю!

Канцлер покорно протянул принцу сверток.

– С милостивого разрешения вашего высочества, – залепетал канцлер, – повергая к стопам вашим мои нижайшие верноподданнические извинения, я прошу позволения удалиться и буду ожидать дальнейших приказаний вашего высочества в государственной канцелярии, где меня ждут.

– Видите вы это кресло, господин канцлер? – спросил Отто. – Вот в нем вы будете ожидать моих дальнейших приказаний. А теперь ни слова больше! – крикнул он, видя, что канцлер опять раскрыл рот, чтобы сказать что-то, и властным жестом принц заставил его замереть на месте. – Вы в достаточной мере доказали свое усердие тому господину, которому вы служите, а мое долготерпение начинает уже утомлять меня, тем более что вы, господин канцлер, слишком злоупотребляете им!

Маленький старичок как будто совсем съежился; он покорно побрел к указанному ему креслу и, не подымая глаз от пола, молча сел, как ему было приказано.

– А теперь, – сказал Отто, развертывая сверток бумаг, – посмотрим, что это такое; если не ошибаюсь, это походит на рукопись книги.

– Да, – сказал Готтхольд, – это и есть рукопись будущей книги путевых впечатлений и наблюдений.

– Вы ее читали, доктор Гогенштоквитц? – спросил Отто.

– Нет, но я прочел заглавный лист, так как бумаги эти мне были переданы развернутыми и при этом никто мне не сказал, что они секретные или содержат чью-либо тайну.

– Так, – сказал принц, устремляя на канцлера строгий гневный взгляд. – Но я того мнения, что в наше время отбирать рукопись у автора, накладывать арест на частные бумаги путешественника в таком незначительном, маленьком государстве, как Грюневальд, положительно смешно и постыдно! Я очень поражен, господин канцлер, что вижу вас при исполнении столь неблаговидной обязанности: снизойти до того, чтобы принять на себя роль сыщика, воля ваша, этого я от вас не ожидал! А как же иначе прикажете вы мне назвать этот ваш поступок? Я уже не говорю о вашем поведении по отношению к вашему государю, это мы пока оставим в стороне, я только говорю об этих бумагах, которые вы позволили себе отобрать у английского джентльмена, бумагах, представляющих собой частную собственность путешествующего иностранца, быть может, труд всей его жизни! Отобрать, вскрыть и прочесть! Да какое нам с вами дело до них? Мы не имеем, слава богу, index expurgatorius в Грюневальде; будь еще это, мы представляли бы собой полнейшую пародию на государство, настоящее фарсовое королевство, которого не сыскать на всем земном шаре!

И, говоря это, Отто продолжал разворачивать рукопись, и когда она наконец лежала раскрытой перед ним, взгляд его упал на заглавный лист, на котором красными чернилами старательно были выписаны следующие слова:

«Записки о посещении разных европейских дворов

баронета сэра

ДЖОНА КРЕБТРИ»

Далее следовал перечень глав; каждая из них носила название одного из государств современной Европы, и в числе других девятнадцатая, и последняя по порядку, глава была посвящена Грюневальдскому двору.

– А-а, Грюневальдский двор! – воскликнул Отто. – Это должно быть весьма забавное чтение.

Его любопытство было задето за живое, но он не решался дать ему волю.

– Этот методичный старый пес, англичанин, добросовестно писал и заканчивал каждую главу на месте! – заметил Готтхольд. – Я непременно приобрету его книгу, как только она выйдет в свет.

– Интересно было бы заглянуть в нее сейчас, – промолвил Отто нерешительно.

Лицо Готтхольда заметно омрачилось; он отвернулся и стал глядеть в окно.

Но Отто, хотя и понял этот молчаливый упрек доктора, все же не мог устоять против соблазна.

– Я полагаю, – сказал он, неестественно усмехнувшись, – я полагаю, что могу так, вскользь, взглянуть на эту главу.

И с этими словами он поудобнее придвинул кресло к столу и разложил на нем рукопись англичанина.