Часть вторая
О любви и политике

Глава 1
О том, что произошло в библиотеке

На следующее утро, без четверти шесть утра, доктор Готтхольд уже сидел за своим бюро в библиотеке; подле него стояла чашка черного кофе, а взгляд его блуждал по временам по бюстам писателей, украшавшим библиотеку, и по корешкам бесчисленных книг, в остальное же время он внимательно просматривал то, что было написано им накануне. Это был человек лет сорока, со светлыми, как лен, волосами, тонким, несколько утомленным лицом и умным, блестящим, но несколько потускневшим взглядом. Ложась рано и вставая рано, он посвящал свою жизнь двум вещам: эрудиции, то есть науке, и рейнвейну. Между ним и Отто существовала старинная тайная дружба; они редко встречались, но, когда это стучалось, всегда встречались как старые, близкие друзья. Готтхольд, девственный служитель и жрец науки, завидовал своему двоюродному брату всего в продолжение каких-нибудь полусуток – в тот день, когда тот женился, но никогда не завидовал его престолу, его положению и его привилегиям.

Чтение было весьма малопринятое при местном грюневальдском дворе развлечение, а потому длинная, широкая, светлая, залитая солнцем галерея, уставленная бесчисленными шкафами и полками с книгами, бюстами великих людей, именовавшаяся дворцовой библиотекой, в сущности, была личным рабочим кабинетом доктора Готтхольда, где ему никто никогда не мешал. Но в среду утром недолго ему пришлось посидеть над своими манускриптами, так как едва он успел углубиться в свою работу, как отворилась дверь, и в библиотеку вошел принц Отто. Доктор смотрел на него, в то время как он шел по длинной зале и лучи солнца, падая в каждое из высоких сводчатых окон, поочередно обдавали его своим светом и сиянием. Отто казался таким веселым, походка его была такая легкая, красивая, одет он был так безукоризненно, так вылощен, вычищен, изящно причесан, весь такой показной, такой царственно-элегантный, что в душе его кузена-отшельника даже шевельнулось какое-то враждебное чувство к этой изящной кукле.

– С добрым утром, Готтхольд, – сказал Отто, опускаясь в кресло подле рабочего стола доктора.

– С добрым утром, Отто, – ответил библиотекарь, – я не подозревал, что ты такая ранняя пташка. Что это, случайность или же ты начинаешь исправляться?

– Пора бы, кажется, – ответил принц.

– Не могу тебе ничего сказать на это, – отозвался доктор, – я слишком большой скептик, чтобы давать этические советы, а что касается благих намерений, то в них я верил, только когда был очень молод, ведь они обыкновенно бывают цвета радужной надежды.

– Если обсудить хорошенько, – сказал Отто, думая о своем, – я непопулярный монарх. – При этом он взглянул в окно и спросил: – Ведь так? Непопулярный?

– «Непопулярный»? – повторил за ним доктор. – Ну, тут я делаю некоторое различие. Видишь ли, по-моему, есть несколько видов популярности. – При этом он откинулся на спинку своего кресла и свел руки так, что концы пальцев одной руки коснулись концов пальцев другой. – Во-первых, есть книжная популярность, совершенно безличная и столь же нереальная, как ночной кошмар или видение; затем, есть политическая популярность: это нечто смешанное, и наконец есть твоя популярность – самая личная из всех и самая реальная! В тебя влюбляются все женщины, ты всем им нравишься, тебя боготворят все твои конюхи и лакеи. Зная тебя сколько-нибудь, любить тебя так же естественно, как естественно приласкать хорошенькую собачку, видя ее подле себя. Если бы ты был хозяином лесопильного завода или трактирщиком, ты, наверное, был бы самым популярным гражданином в целом Грюневальде; но как принц ты, конечно, идешь не той дорогой, и то, что ты и сам это сознаешь, вероятно, достойно одобрения.

– Ты полагаешь, что это достойно одобрения?

– Да, вероятно, во всяком случае, это по-философски.

– По-философски, но не по-геройски! – заметил Отто.

– Ну как тебе сказать? Сознавать свои ошибки – это, пожалуй, своего рода героизм; но все же это не совсем то, что называлось геройским поступком у доблестных римлян, – усмехнулся доктор.

Принц Отто придвинул свое кресло ближе к столу и, опершись на него обоими локтями, уставился пристальным взглядом прямо в лицо доктора.

– Короче говоря, – спросил он, – ты хочешь сказать, что этого мало, что это еще не геройство?

– Ну, пожалуй, – согласился после некоторого колебания доктор Готтхольд, – если хочешь – да, это еще не геройство. Но ведь ты, кажется, никогда и не претендовал на это, никогда не старался выдавать себя за героя, и это именно та черта, которая мне особенно нравилась в тебе; то, чем я склонен был любоваться в тебе, это именно полное отсутствие в тебе всякого рода претензий. Дело в том, что самые названия различных добродетелей и достоинств звучат настолько заманчиво для большинства людей, что почти все мы пытаемся заявить свое право на обладание ими и стараемся уверить себя и других, что мы совмещаем в себе большинство, если не все, как бы противоречивы они ни были по отношению друг к другу. Почти все мы непременно хотим быть одновременно и отважны, и осторожны, и одновременно похваляемся и своей гордостью, и своей скромностью, и смирением. Почти все, но только не ты! Ты всегда без всяких компромиссов оставался самим собой, и это было прекрасно! Это отрадно было видеть, и я всегда говорил: «Нет человека более чуждого всяким претензиям, чем Отто».

– Претензиям и условиям! – воскликнул принц. – Я всегда был меньше причастен к жизни, чем дохлая собака в своей будке! Но теперь я должен решить вопрос: может ли из меня при большом усилии и самоотречении выйти хотя бы только терпимый правитель и монарх? Да или нет?

– Никогда! – воскликнул доктор. – Брось ты совсем эту мысль! Да и, кроме того, ведь ты же никогда не сделаешь этого большого усилия, дитя мое!

– Нет, Готтхольд, на этот раз ты от меня так легко не отвертишься, – сказал Отто. – Пойми, что если я органически, по самому существу своему непригоден быть государем, то какое же право я имею на эти деньги, дворец, содержание и стражу? Ведь если так, то я чуть ли не вор! И могу ли я после того применять к другим людям карающий их проступки закон?

– Да-а… я не могу не признать в этом некоторой затруднительности твоего положения, – сказал Готтхольд. – Но ведь все это дело привычки, все это давно вошло в обычай…

– Но разве я не могу постараться стать настоящим правителем этой страны? Разве я не обязан хотя бы попытаться? И при твоем содействии, руководствуясь твоими разумными советами…

– Моими советами?! Что ты, бог с тобой, Отто! – воскликнул доктор. – Боже упаси!

И хотя принцу Отто было теперь вовсе не до смеха, он все же улыбнулся и, смеясь, возразил:

– А вообрази себе, меня вчера уверяли, что такой человек, как я, в дружественном союзе с таким человеком, как ты, в качестве советника, могли бы вдвоем составить весьма удовлетворительное правительство.

– Нет, воля твоя, я не могу себе представить, в каком расстроенном воображении могла возникнуть и родиться на свет подобная нелепая, чудовищная мысль!

– Она родилась у одного из твоих собратьев-писателей, у некоего Редерера! – сказал Отто.

– Редерер! Этот молокосос, этот невежда!

– Ты неблагодарен, мой друг, – заметил принц. – Он один из твоих горячих и убежденных поклонников и ценителей.

– В самом деле? – воскликнул Готтхольд, видимо обрадованный. – Во всяком случае, это хорошо рекомендует этого молодого человека; надо будет перечитать еще раз его галиматью. Это тем более делает ему честь, что наши взгляды диаметрально противоположны. Неужели мне удалось его переубедить? Но нет, это было бы положительно сказочно!

– Значит, ты не сторонник единовластия? – спросил принц.

– Я? Прости господи, да никогда в жизни! – воскликнул Готтхольд. – Я красный! Я ярый красный, дитя мое!

– Превосходно! Это приводит меня как раз к моему очередному вопросу самым естественным путем. Если я так несомненно непригоден для своей роли, если не только мои враги, но и мои друзья тоже с этим согласны, если мои подданные требуют и желают моего низвержения, – сказал принц, – если в самый этот момент готовится революция, то не должен ли я выступить вперед и идти навстречу неизбежному? Не должен ли я избавить мою страну от всех этих ужасов и положить конец всем этим нелепицам и бессмыслицам? Словом, не лучше ли мне отречься от престола теперь же? О, поверь мне, – продолжал принц, – я слишком хорошо сознаю и чувствую всю смешную сторону, всю бесполезность громких слов, – добавил он, болезненно морщась. – Но пойми, что даже и такой принц, как я, не может покорно ждать своей участи, что и у него есть непреодолимая потребность сделать красивый жест, выступить вперед, встретить опасность или угрозу с открытыми глазами, а не выжидать ее, прячась за углом. Отречение, добровольное отречение – это все же лучше низвержения.

– Да какая муха тебя сегодня укусила? – спросил Готтхольд. – Неужели ты не понимаешь, что ты грешной рукой касаешься святая святых философии – «святилища безумия»! Да, Отто, безумия, потому что в пресветлом храме мудрости высшее святилище, которое мы держим сокрытым за семью печатями, полно паутины! Не ты один, а все люди, все решительно, совершенно бесполезны! Природа и жизнь теряют их, но не нуждаются в них, даже не пользуются ими; все это бесплодный пустоцвет! Все, вплоть до парня, работающего в лесу, все совершенно бесполезны! Все мы вьем веревки из песка и, как дети, дохнувшие на оконное стекло, пишем и стираем ненужные пустые слова! Так не будем же больше говорить об этом. Я уже сказал тебе, что отсюда недалеко до безумия.

Готтхольд поднялся со своего места и затем снова сел. Засмеявшись коротким, сухим смешком, он снова заговорил, но уже совершенно другим тоном:

– Верь мне, дитя мое, мы живем здесь на земле не для того, чтобы вступать в бой с гигантами, а для того, чтобы быть счастливыми, кто может, как пестрые цветики на лугу, радующиеся солнцу, и росе, и ветерку, и дождю. Ты мог это, и потому, что ты умел быть счастливым, я втайне любовался тобой, восхищался тобой и радовался за тебя; продолжай же быть счастливым в своей беззаботности, и ты будешь прав! Иди своим путем, твой путь настоящий, поверь мне. Будь весел, будь счастлив, будь празден, будь легкомыслен и отправь всю казуистику к черту! А государство свое и государственные дела предоставь Гондремарку, как ты это делал до сих пор. Он управлялся с ними довольно хорошо, как говорят, и его тщеславию льстит такая ответственность.

– Готтхольд! – воскликнул принц. – Что мне до всего этого? Не в том вопрос, могу ли я быть полезен или бесполезен, как все люди, а дело в том, что я не могу успокоиться от сознания своей бесполезности. У меня только один выбор: я должен быть полезен или быть вреден – одно из двух! Я с тобой согласен, что княжеский титул мой и само княжество мое – чистый абсурд, одна сплошная сатира на правителя, правительство и государство и что какой-нибудь банкир или содержатель гостиницы выполняет более серьезные обязанности, чем я, – пусть так. Но вот, когда я умыл руки от всех этих дел три года назад и предоставил все дела и всю ответственность, всю честь, а также и все радости правления, если таковые существуют, Гондремарку и Серафине, – он с минуту не решался произнести ее имени, а Готтхольд в это время как бы случайно отвернулся и смотрел в сторону, – так что из этого вышло? Налоги! Армия! Пушки! Да ведь все-то княжество похоже на коробочку оловянных солдатиков! А народ совсем обезумел, совсем голову потерял, подогреваемый ложью и несправедливыми поклепами. Даже носятся слухи о войне… Война в этом чайнике, подумай только! Какое страшное сплетение нелепиц и позора! И когда наступит неизбежный конец – революция, то кто будет отвечать за все это перед Богом? Кто будет позорно казнен общественным мнением современников и истории? Кто? Я! Принц-марионетка!

– Мне казалось, что ты всегда пренебрегал общественным мнением, – заметил доктор Готтхольд.

– Да, я им пренебрегал, – мрачно ответил Отто, – но теперь я не пренебрегаю больше. Я становлюсь стар. И кроме того, тут идет речь о Серафине, Готтхольд. Ее так ненавидят, так презирают здесь, в Грюневальде, куда я ее привез и где позволил ей хозяйничать. Я предоставил ей это маленькое княжество, как игрушку, и она сломала ее, эту маленькую игрушку! Прекрасный принц и прелестная принцесса! Теперь я спрашиваю тебя: в безопасности ли даже сама ее жизнь?

– Сегодня она еще в безопасности, – ответил доктор, – но если ты спрашиваешь меня об этом серьезно, то я скажу тебе, что за завтра я не поручусь. У нее дурные советники.

– А кто они, эти дурные советники? Этот Гондремарк, которому ты предлагаешь мне предоставить эту страну! – воскликнул принц. – Мудрый совет, нечего сказать. Вот тот путь, по которому я шел все эти три последних года, и вот к чему он нас привел. Дурные советники! О, если бы только это одно! Но к чему нам играть друг с другом в прятки, ты ведь знаешь, что о ней говорит молва? Ты знаешь, что это за скандал!

Готтхольд молча утвердительно кивнул, плотно сжав губы и нахмурив брови.

– Ну вот, ты не особенно восторженного мнения о моем поведении как принца и главы государства, но скажи, исполнял ли я свой долг и обязанности как муж? – спросил мрачно Отто.

– Нет-нет, уволь меня от этого! – горячо и мрачно запротестовал Готтхольд. – Как правитель ты можешь быть подвергнут критике; это вопрос общественный, и это совсем другое дело. Я старый холостяк, монах, в супружеских делах я не советчик. Об этом я судить не могу!