3

Десять лет спустя Нед снова вспомнил о ночной встрече с безумным китом. К тому времени он покинул Лимберлост и ушел в леса на востоке. Он работал в бригаде лесорубов, валил огромные эвкалипты, древних колоссов с твердой древесиной призрачного оттенка. Некоторые из них поднимались ввысь на сотню ярдов, чтобы щекотать листьями щеку неба. Ароматный сок, похожий на кровь, сочился из ран, которые наносили деревьям мужчины с топорами.

Нед был самым молодым на лесоповале. А еще он был бригадиром. Он получил эту должность благодаря тому, что мало пил, а остальные лесорубы пили так, будто им за это платили. В конце каждого рабочего дня они возвращались в свой лагерь и там измывались уже над самими собой с тем же ожесточением, какое обрушивали на Белых Рыцарей (так они прозвали огромные бледные эвкалипты). Они заливали себе в глотки целые озера пива и целые реки коричневатого жгучего рома. Развалившись в тени Белых Рыцарей, они пели, дрались и кричали до рвоты, звали жен и валились без памяти в свои палатки.

Когда Неда сделали главным, начальство поставило перед ним одну-единственную задачу: оставаться трезвым, чтобы хаос не поглотил весь лагерь. В рабочие дни он номинально руководил лесорубами – людьми опытными, закаленными десятилетиями войны с деревьями. Они редко испытывали нужду говорить друг с другом, даже когда валили самых больших Рыцарей, обрубали им ветви и стаскивали бледные, словно светящиеся стволы в лесовоз. Никто из них не нуждался в руководстве Неда, хотя обычно лесорубы послушно дожидались его кивка, сощурившись в свете заходящего солнца, и только потом заканчивали рабочий день.

Пока Нед вел грузовик обратно в лагерь, мужики начинали пить уже в кузове. Вечерами он сидел, откинувшись, улыбался и потягивал лагер, не позволяя себе больше одной бутылки, а лесорубы на его глазах превращались в лесных гоблинов, пьяневших не только от спиртного, но и от сладкого липкого сока поверженных врагов. Нед будил их на рассвете, затаскивал в грузовик, отвозил на делянку с останками искалеченных деревьев и вываливал рядом с холодными топорами, рядом с пилами в пятнах сока.

Однажды вечером после особенно изнурительной борьбы с Рыцарями разговоры в лагере приобрели совсем уж непристойный характер. Речь шла о шлюхах, о мокрых щелях, о содомии. Высказывались мнения, что занозы от сношения со смазанным воском древесным дуплом в конечном счете лучше долго не заживающих ран, полученных в неудачном браке. Нед не считал себя ханжой, но ощущал крайнюю неловкость, слушая такие разговоры, особенно трезвым. Подбросив полено в костер, он вернулся на свое место, а потом и вовсе ушел гулять по ночному лесу, незамеченный разгоряченными лесорубами.

Он медленно двигался между деревьями. С каждым осторожным шагом голоса лесорубов становились все тише. Через некоторое время они так отдалились, что больше напоминали лай и повизгивания. Свет звезд сочился вниз, выделяя из темноты комковатые формы, очертания влажной листвы. Вскоре Нед добрался до разлившегося ручья, и его мерное журчание окончательно заглушило шум лагеря.

Нед сел на землю в надежде, что ночная прохлада и лесной покой усмирят его мысли. Но вместо этого им овладела тревога. По кустарникам пронеслось хриплое рычание, верный знак, что где-то поблизости разъяренный зверь. За рычанием последовали другие, более глубокие, гортанные звуки – рев, ворчание, а затем раздались визгливые вопли, полные безнадежности и безысходного ужаса. В этой какофонии Неду чудились ярость, негодование, боль, но отчетливее всего звучала мучительная нота неукротимого голода. Ночные крики заполнили его сознание. Он больше не слышал ручья.

Нед знал природу этих звуков. Это тасманские дьяволы поймали добычу – или, что более вероятно, стащили ее у сумчатой куницы – и теперь дрались за мясо. Он много раз слышал такие крики. Ему был знаком ужас, который ненасытные твари внушали друг другу во время кормежки. Но прежде, когда он слышал рев дьяволов в ночи, с ним рядом всегда кто-то был: отец, братья, Джек Скворец. Никогда еще он не слушал этот кошмарный оркестр в таких подробностях, сидя в холодной темноте вдали от дома.

Именно в это мгновение, снова чувствуя липкий страх от близости невидимых чудовищ, он перенесся в ночь знакомства с безумным китом. Ощущение было очень похоже на испытанное тогда в лодке, в таких же обстоятельствах: вечер разгула демонов, близость кровавой расправы. Неда охватила дрожь, он понял, что совсем замерз. Лесной холод не сильно его беспокоил, покуда Нед сидел у костра с другими мужчинами, но здесь, у ручья, он чувствовал, как тепло по капле уходит из тела.

Тогда, сидя в лодке посреди устья реки, он тоже дрожал. Дул резкий и ледяной океанский ветер, и Нед вспомнил, как в какой-то момент укутался полами толстой шерстяной куртки. Без сомнения, чьей-то. Своей куртки у него не было до подросткового возраста. Она не могла быть отцовской, иначе он буквально утонул бы в ней. Скорее всего, это была куртка Тоби или Билла. Нед не помнил, от кого получил ее. По многим причинам было бы логичнее предположить, что от Тоби, хотя с той же вероятностью от него можно было получить не куртку, а насмешки за проявленную слабость.

Но Тоби сидел с другой стороны лодки, между ними расположился отец. Нед прижимался к Биллу, пока они ждали, как поведет себя кит. Может ли быть, что это Билл одолжил ему свою верхнюю одежду? Нед с трудом мог припомнить, чтобы старший из двух его братьев когда-нибудь с ним разговаривал. Но тепло шерстяной куртки он запомнил очень хорошо.

4

После бесплодной рыбалки с Джеком Скворцом Нед убил за неделю четырнадцать кроликов. Это была самая крупная его добыча за весь сезон. Нед не делал ничего особенного, просто начал раньше вставать по утрам, часто до восхода солнца, ожидая в темноте, когда мир прогреется и кролики полезут, подергиваясь, из укрытий. Он научился успокаивать пульс, прежде чем нажать на спусковой крючок, а не палить по животному, как только оно выдаст себя. По мере роста точности своих выстрелов Нед стал предсказывать, в каком положении застигнет каждого кролика смерть, просто наблюдая, как тот сидит в траве. За мгновение до выстрела ему четко представлялось, какую форму примет кролик, когда пуля вонзится в его плоть, – как он резко подскочит и рухнет без движения.

Капканы тоже стали эффективнее. Нед научился отличать голые участки земли, которые плохо снабжались влагой, от тех, где кролики протискивались под забором, приминая и вытаптывая всю растительность. Он стал ориентироваться на эти углубления и устанавливать западни посередине ямки, прикрывая их горстями сухой травы. Попалось всего несколько кроликов, но даже если животным удавалось избежать печальной участи, капкан обычно срабатывал. Нед засчитывал эти наполовину удавшиеся попытки как игру в ничью и перенастораживал капкан с минимальными изменениями.

Ему доставляло удовольствие возиться с капканами, искать кроличьи тропы и обманывать животных. Но при этом совсем не нравилось в едва забрезжившем лиловом свете дня находить в капканах еще живых кроликов – с израненными лапами, с пропитанным кровью мехом, с дрожащими от неодолимого страха усиками. Чаще всего кролики доставались ему уже мертвыми, даже если зубья не сомкнулись на шее или на голове. Обычно у попавших в капкан животных останавливалось сердце. Но если рано поутру Нед обнаруживал в ловушке живого кролика, он чувствовал, как в желудке поднимается желто-зеленая волна, и никак не мог заставить себя быстро добить зверя. Прижимая израненных зверьков к земле и наступая ботинком им на шею, он напоминал себе, что это дикие животные. К тому же вредители. Единственная настоящая польза, которую они могли принести, это стать после смерти солдатскими шляпами. И все же он испытывал необычайное облегчение, когда добыча переставала трепыхаться под его ботинком. В такие мгновения он отводил взгляд от кролика и смотрел на небо, на озаренные рассветным солнцем кроны деревьев, на просыпающуюся реку, как будто безмятежность сада могла избыть гнет содеянного.

Каждое утро после завтрака Нед свежевал кроликов на старом сером пне. Постепенно набив руку, он стал реже ошибаться и тратил на одного животного все меньше и меньше времени. Сначала он приставлял нож к скакательным суставам, разрезал сухожилия, сворачивал лапки. Потом делал небольшой разрез на брюшке, аккуратно, чтобы не повредить внутренности. В этот разрез он просовывал палец и начинал отделять кожу от мышц, освобождал брюшко, потом спину, а затем выворачивал передние и задние ноги через проделанные ранее отверстия.

Он делал это тщательно и осторожно, ни на секунду не забывая о форме и качестве шкурки. Единственный момент, когда Неду приходилось проявлять грубость, наступал в самом конце процедуры. Последним местом соединения шкурки с плотью была шея. Резким движением он дергал шкурку и отрывал ее. Тушка оставалась голой и рубиново-красной. Островки шерсти сохранялись только вокруг сломанных скакательных суставов и на голове, которая казалась теперь непропорционально большой.

Нед научился свежеванию у Тоби, который в свою очередь научился у Билла, а тот никогда не рассказывал, где и чему научился. Однажды, показывая Неду, где делать разрез на брюшке, Тоби заявил, что Билл может освежевать кролика без ножа.

– Понятия не имею, как это делается, – сказал тогда Тоби, смущенно улыбаясь. – Я пытался рассмотреть, но он делает все так быстро. Здесь ткнул, там дернул, раз-два – и кролик освежеван. И никакого лезвия в руке.

* * *

Ближе к концу той благодатной недели Нед сумел освежевать одного кролика так аккуратно и искусно, что почувствовал необходимость показать работу отцу и спросить его кое о чем. Было около девяти. Он нашел отца в саду стоящим перед молодой яблоней. Подойдя ближе, Нед растянул шкурку в ладонях, готовый продемонстрировать отцу ее идеальную сохранность. Ни единого пятнышка крови, чистая работа. Но отец как будто не заметил сына. Он рассеянно оглядывал деревья, пока что-то не привлекло его внимание на небе. Тогда он закинул голову и принялся рассматривать какое-то облако, беззвучно шевеля губами.

С минуту Нед молчал. Но ничего не изменилось, и он вернулся к своему пню и ножу.

Позднее отец подошел к нему сам. Он похвалил шкурку, висевшую в сарае рядом с другими, добытыми Недом на той неделе, а еще сказал, что будет жаль, если они испортятся из-за жары. Он предложил подвезти Неда в город, чтобы тот продал результаты своих трудов.

– У меня тоже есть там дела. Поедем во вторник.

Нед кивнул. Он попытался вспомнить прогноз погоды на дни, предшествующие вторнику, попробовал прикинуть, сколько еще шкурок сможет добавить к своей коллекции за это время. Отец повернулся, чтобы уйти, и тут Нед вспомнил, о чем хотел спросить старика тем утром.

– Тоби говорил, что Билл умеет свежевать кроликов без ножа.

Отец остановился.

– Не надо этого делать. Тем более если хочешь продавать мех. Эффектный трюк, но шкурка после этого выглядит помятой, края изорваны. Так можно делать только в большой спешке. Например, если надо накормить собак, прежде чем они задерут ягненка. Делай, как делал. У тебя хорошо получается.

– Но…

– Но что? Что ты мне нокаешь, я же не лошадь.

– Прости. Но он правда так умеет?

Отец повернулся лицом к саду. Вдохнул запах деревьев.

– А кто, по-твоему, его научил?

* * *

За день до их поездки в город в Лимберлост вернулась сестра Неда, Мэгги. Она жила у дальней родственницы в Хобарте, училась там на педагога. Мэгги намеревалась провести на юге все лето, хотела взять какие-то дополнительные курсы, чтобы быстрее получить диплом. Но обстоятельства изменились. Нед точно не знал, какие и как именно. Он узнал от отца, что Мэгги собирается домой, вечером накануне ее возвращения. А на следующий день она уже бодро шагала по усыпанной гравием подъездной аллее, и тяжелый чемодан нисколько ее не смущал.

Пока она ужинала и мылась, стало совсем поздно. Нед собирался поговорить с сестрой, но она казалась усталой, хотя с виду была рада встрече, и Нед решил, что разговор только утомит ее еще больше. Поэтому он занес чемодан в комнату Мэгги и пожелал ей спокойной ночи.

Лежа в постели, Нед слышал, как Мэгги разговаривает с отцом, но не стал вслушиваться, о чем идет речь. Она была старшей из четверых детей и единственная хорошо помнила маму. И разумеется, им с отцом, как всегда, было о чем поговорить.

* * *

Следующим утром Нед обнаружил Мэгги сидящей на корточках возле курятника. Он пытался понять, что она там делает, прикидывал, как лучше начать разговор. Он видел, как ее пальцы нырнули под сетку-рабицу и как лицо сестры изменилось из-за того, что она там обнаружила.

Рука Мэгги остановилась на голом участке земли. Земля была исчерчена узкими бороздками, металлическая сетка в том месте приподнималась волной. Она сунула руку в углубление, и, когда железные зубья царапнули кожу, Нед, должно быть, дернулся или невольно вскрикнул. Мэгги подняла глаза. В выражении ее лица мелькнуло нечто среднее между раздражением и насмешкой. Нед приветственно поднял ладонь, слова ускользали от него.

Иногда любовь к сестре вспыхивала в нем с такой силой, что он становился на редкость эмоциональным – ему хотелось немедленно показать Мэгги свой любимый нож или просто поболтать с ней, о чем угодно. Такое случалось и раньше, до того, как она уехала в столицу, хотя тогда Нед был еще слишком маленьким, а Мэгги была сосредоточена на учебе.

Теперь он снова почувствовал себя так же. А еще его пронзило осознание того, что он единственный ее брат, оставшийся в Лимберлосте. Ему придется смешить ее, как это делал Тоби, придется быть молчаливым компаньоном в разных делах, как Билл в прежнее время. Ему придется отвлекать сестру от мыслей о том, как далеко сейчас они оба. Чувство долга волной поднималось в нем одновременно с непредсказуемыми импульсами любви, но при этом он мог лишь стоять перед ней с поднятой вверх ладонью, спутанным сознанием и прилипшим к нёбу языком.

Она вынула руку из-под сетки и поднялась, отряхивая землю с коленей.

– Тут кто-то рылся.

– Кто?

Мэгги коснулась носком ботинка участка голой земли.

– Не знаю. Может, кот. Или тасманский дьявол.

– А внутрь проник?

– Пока нет.

Мэгги двинулась вокруг курятника. Куры квохтали, наблюдая за ней из-за сетки, и пытались клевать землю возле канавки, которую она только что исследовала. Нед вспомнил рассказы Скворца про его сестру с дробовиком в руках.

– Может, это был ястреб?

Мэгги подняла глаза.

– Ястреб…

Нед избегал ее взгляда.

– У соседей ястреб повадился охотиться на кур. Может, это тот же самый.

Мэгги указала на исцарапанную землю:

– Думаешь, ястреб приземлился, отрастил лапы и попытался сделать тут подкоп?

– Ну… нет.

– Ястребы не делают подкопы, великий охотник. Они пикируют сверху.

Она улыбнулась, совсем беззлобно, но Неду на секунду стало нечем дышать. Он чувствовал себя глупым, ощущал жгучий стыд. Он даже хотел поспорить – или не хотел. Он хотел пройти мимо нее и попытаться убедить Мэгги, что бороздки в земле вполне могли быть оставлены птичьими когтями. Или развернуться и как можно быстрее уйти. Нед сомневался. И, прежде чем сделал или не сделал что-то из этого перечня, он услышал, как отец зовет его собрать кроличьи шкурки, потому что пришло время ехать в город.

* * *

До Биконсфилда их подвозил отец Скворца. У отца Неда не было своего грузовика, а отец Джека был не прочь удружить.

Они ждали у выезда из Лимберлоста: Нед с охапкой кроличьих шкур и его отец с гроссбухом в руках. Вскоре из-за невысокого холма поднялось облако пыли, и в нем показался грязно-белый грузовик. Машина затормозила, отец Неда сел в кабину, а сам он забрался в кузов. Грузовик рванул вперед, и Нед весь подобрался, наблюдая, как сад и река стали постепенно удаляться. Камни плевками летели из-под колес в высохшие канавы.

В Биконсфилде они припарковались возле рынка. Мужчины договорились встретиться возле грузовика через час, после того как закончат свои дела. Нед не был уверен, что отец пойдет с ним продавать шкурки, не был уверен и в том, что сам хотел бы этого. Отец Джека двинулся прочь. Отец Неда взглянул сначала на гроссбух, а потом на сына.

– Не опаздывай. И не дай себя обмануть.

Он направился в сторону рынка. На мгновение у Неда похолодело внутри, но он тут же встряхнулся и пошел к лавке Старого Синглайна.