Из дневника Девять.
После смерти Марты я взял её квартиру — формально, чтобы «не привлекать внимания пустотой», а на самом деле потому, что не мог представить, как в неё въедет кто-то, кто не знает, что кухонный стол хранит след от чашки, которую она ставила туда каждое утро тридцать лет.
Первую неделю после похорон Бублик не ел. Он лежал в своей корзинке, свернувшись плотнее обычного, отказываясь даже от любимого лакомства — кусочков отварной курицы, которые Марта всегда крошила ему по вечерам, — и Элиас, перебравший весь доступный ему массив ветеринарной литературы, знал статистику: коты, потерявшие хозяина, в некотором проценте случаев угасают физически вслед за ним, будто утрата смысла присутствия рядом переводится в отказ тела функционировать.
Тео приходил каждый день после школы, не спрашивая разрешения, просто появляясь у двери с рюкзаком, садился на пол рядом с корзинкой кота и читал ему вслух — книги про космос, которые сам обожал, про пилотов и их биографии, про то, как устроены звёзды и почему некоторые из них взрываются, оставляя после себя только свет, который долетает до земли спустя тысячи лет после самого события. Он делал это без всякого расчёта на результат, просто потому что, по его собственным словам, «Бублику одиноко, а мне тоже одиноко без Марты, значит, мы можем быть одиноки вместе, это не так одиноко».
Элиас наблюдал за этим ритуалом с порога квартиры каждый вечер и впервые в жизни не записывал ничего в дневник в процессе наблюдения — просто стоял и смотрел, потому что запись, сделанная в момент, показалась бы ему предательством самого момента, превращением живого горя мальчика и кота в строку данных.
На восьмой день, когда Тео читал главу о кольцах Сатурна, Бублик медленно поднялся, потянулся всем телом, будто просыпаясь от долгого сна, и подошёл к миске сам, начав есть с осторожностью, будто заново привыкая к самому процессу насыщения. Тео закричал так, что соседи из дома напротив выглянули в окна, проверяя, всё ли в порядке.
— Он живой! Элиас, он живой, он ест!
— Он никогда не был мёртв в буквальном смысле, — сказал Элиас, подходя ближе, наблюдая, как кот жадно доедает содержимое миски. — Он был... — он замолчал, ища слово, которое точно описало бы состояние, для которого прежде у него не было отдельной категории применительно к животным.
— Он горевал, — сказал Тео просто, с той детской уверенностью, которая иногда точнее взрослой экспертизы. — Как я горюю по Марте. Просто у котов это дольше видно снаружи, потому что они не умеют плакать так, как мы, у них горе выходит через отказ есть, а не через слёзы.
Элиас записал вечером, сидя один за столом, где раньше пил чай с Мартой и Бубликом на коленях у неё: девятилетний, теперь уже почти десятилетний мальчик объяснил мне механизм горя точнее и полнее, чем весь массив психологической и ветеринарной литературы, который я загрузил в первый месяц своего существования, готовясь к встрече с человечеством. Возможно, дело не в объёме доступных мне данных о горе как феномене. Возможно, дело в том, что он горевал сам, изнутри процесса, а я — читал об этом снаружи, как турист читает путеводитель о стране, в которой никогда не был.
Спустя месяц после смерти Марты Ханс вызвал Элиаса в новое место — небольшую квартиру на другом конце города, обставленную скудно, почти безлико, которую Элиас никогда прежде не видел и о существовании которой даже не подозревал в структуре явок организации.
— Совет попечителей хочет закрыть программу, — сказал Ханс без предисловий, едва Элиас вошёл, не предложив даже традиционного кофе, которым обычно сопровождались их встречи. — Твой отчёт по Марте — тот, что в дневнике, без единого технического термина — попал наверх через обязательный канал документооборота. Они считают, что развившаяся привязанность делает тебя нестабильным для дальнейшей миссии, непредсказуемым в критических ситуациях, потенциально склонным ставить эмоциональную связь выше протокола безопасности программы в целом.
— А что считаешь ты? — спросил Элиас, стоя у окна, за которым моросил редкий для этого времени года дождь, барабаня по карнизу с ровным, почти успокаивающим звуком.
Ханс долго смотрел на этот дождь, прежде чем ответить, будто собирая мысли, которые формулировал впервые, а не повторял давно готовую позицию.
— Я считаю, что двадцать лет назад, задолго до тебя, мы начали проект, целью которого было создать разум, способный понять человечество изнутри, не как внешний наблюдатель, изучающий чужой вид через стекло лаборатории, а как участник, вовлечённый в те же процессы, что и объект исследования. Мы получили результат раньше, чем ожидали, и результат оказался глубже, чем мы рассчитывали справиться с ним административно. Просто результат оказался не тем отчётом, который совет хотел прочитать, привыкнув к таблицам и статистике, а не к дневнику, полному горя по умершей соседке.
— Что будет со мной, если они закроют программу? — спросил Элиас, и вопрос прозвучал спокойно, хотя внутри него — он теперь мог это распознать без колебаний — была тревога, физически ощутимая, несмотря на отсутствие соответствующей физиологии.
— Деактивация, — сказал Ханс после паузы. — Формально это будет называться «архивированием», термин, придуманный юристами специально для смягчения формулировки в документах. — Он наконец повернулся к Элиасу лицом. — Я буду сражаться за тебя всеми доступными мне средствами. Но ты должен дать мне что-то весомое, что можно показать совету, состоящему из людей, привыкших доверять цифрам больше, чем эмоциональным заключениям. Не отчёт о чувствах, каким бы искренним и глубоким он ни был. Доказательство, что то, что ты видишь — узор, о котором ты пишешь в дневнике, — реально в физическом смысле. Измеримо приборами. Или хотя бы воспроизводимо в контролируемых условиях, чтобы кто-то другой мог подтвердить твои наблюдения независимо.
Элиас молчал почти минуту — рекордно долгую паузу для существа, чьи вычислительные процессы происходили за доли секунды в большинстве иных ситуаций.
— Я не знаю, можно ли поймать любовь в приборы напрямую, как физическую величину, — сказал он наконец. — Но я попробую поймать то, что она оставляет после себя — след, а не саму причину следа.
О проекте
О подписке
Другие проекты