Глава 3

Оля

Дышу, как паровоз, что набрал скорость сверх своих возможностей.

Небесный, застывший напротив меня, выглядит не лучше, так сказать, в знак наступившего года мы оба – драконы. Огнедышащие.

– Так, детки, вам надо поговорить, – уверенно заявляет мама, стоя рядом с нами, будто рефери. – И лучше бы без лишних свидетелей. Может, прогуляетесь до парка. Погода сегодня благоволит.

После её слов выхожу из состояния нервного ступора и отвожу взгляд от охламона.

– Да, отличная идея. Там его и оставлю. Под кустом и снегом – до весны, – зло шиплю, вырывая свой локоть из мужского захвата. – Не хватай меня, а то я сейчас перцовый баллончик достану.

Баллончика у меня нет, зато желание испариться с кухни всё больше.

– Угрожаешь? – недобро щуря глаза, спрашивает Иван, и снова шагает ко мне.

– А что нельзя?! Только тебе можно угрожать?

– Чем это я тебе угрожал, Ольга? – цедит сквозь зубы.

– Своим мега-желанием наворотить хренову тучу бед.

– Я?! А ты у нас ангел? – снова встаёт слишком близко, что его парфюм перебивает все ароматы кухни. Слишком мускульный, терпкий, знакомый… что я тут же делаю шаг назад от греха подольше.

Не хочу воспоминаний ни хороших, ни плохих.

Собираюсь, следуя совету мамы, пойти прочь, как в кухню врывается папа уже в чистой рубашке, но застёгнутой наискосок и с торчащим воротником. Явно торопился не пропустить горяченькое.

– Так! И куда эта парочка собралась? Из дома только через мой труп, – отдаёт нам приказ и плотно закрывает за собой двери кухни, желая организовать здесь пыточную. – Где я потом этого гастролёра в следующие пять лет искать стану?!

Хочется реально сбежать и куда подальше.

– Тимур Олегович, – вижу, что, начиная заводиться, Небесный тоже повышает тон, – я не собираюсь уходить, исчезать и гастролировать тоже. Я автомеханик и у нас с отцом свой бизнес, так что я вполне налогоплатёжный гражданин, чтобы не скрываться.

Отец громко хмыкает, но мама встаёт между им и нами как волнорез в море на линии пляжа.

– Тимур, им надо поговорить и подышать свежим воздухом.

– Так и я тоже хочу просто поговорить с отцом моего внука.

Это тупик, так как папа у меня баран упёртый, и я вся в него. Придётся снова лезть на рожон и трепать родительские нервы, но допускать отца в таком состоянии до Небесного точно нельзя, если мы не желаем завершить встречу Нового года «в травме».

– Мне действительно уже нехорошо, что надо бы проветриться, а вам, мам, лучше вернуться к гостям. Некрасиво бросать их одних так надолго.

Отец, кажется, вспоминает о наличии соседей через стенку только после моих слов и даже немного тушуется, сбросив градус своего взгляда в нашу сторону.

Я бы сейчас, и правда, не отказалась от тишины, покоя хотя бы в пределах родного балкона. Но есть одно большое и противное «но», это Небесный.

– Пошли, – сухо бросаю бывшему, и не дожидаясь его, спешу на балкон, откуда недавно вышел папа.

Ванька идёт следом, демонстративно недовольно топая. Вот как ребёнок, ей богу!

Балкон у нас крытый, но не утеплённый, поэтому прислонившись носом к окну ощущаю долгожданную прохладу. На улице всё ещё празднуют, запускают салюты, а у меня вместо настоящего салюта, который уже второй год просит Никитка, но денег на него не хватает, только залпы людского гнева.

– Что за херня? – рычит у меня спиной бывший, вгоняя ещё больше в чувство фатума.

Как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Год скандалов и разборок с Иваном и родителями?! Жесть!

– Небесный, а ты что думал, когда сюда шёл? – тоже злюсь, но митинговать сил уж нет. – Что тебя тут ждут с распростёртыми объятиями?! Если бы я пожелала твоего появления в моей жизни снова, то, уж поверь, я бы тебе об этом если не сказала напрямую, то хотя бы жирно намекнула. Не помню ни того, ни другого, когда мы встретились у Василисы.

– Я не думал.

Спотыкаюсь, казалось, в хорошо слаженной речи у меня в голове. Такое его откровенное признание себя недалёким тоже не вписывается в привычную картинку.

– Что именно ты не думал? – прекращая рассматривать празднование на улице, разворачиваюсь к Ивану.

Тот с видом великого мученика присел на подоконник большого окна в гостиную напротив меня и тяжело выдохнул, при этом внимательно изучая мои ноги – от стоп до коленей и обратно.

– Вообще ничего. Охренел от осознания, что у меня, возможно, уже давно сын растёт, а я ни сном, ни духом.

– А это значит важно для тебя?

– Естественно. Когда мой батя узнает, то сразу в морду даст и в рогалик скрутит, а Васька безжалостно добьёт, если вообще не побрезгует об меня руки замарать.

Ах! Вот оно что! Ему, значит, не передо мной или сыном стыдно, а перед своей семьёй.

Стало горько и противно, что я тогда в нём так ошиблась. Казалось, паренёк, лишённый материнской любви, наоборот готов всё компенсировать. Но нет! И здесь он сейчас не ради нашего прошлого и Никитки.

Наверное, на моём лице всё-таки отразилась гамма того отвращения, что распирала душу, так как Небесный нахмурился, поймав мой взгляд. Теперь на ноги больше не смотрел, а пытался поправить собственный ляп.

– Я не только из-за этого пришёл к вам.

– Ну да. Никто не спорит. Вот только, Вань, из-за чего бы ты сюда не пришёл, всё равно ничего не выйдет. У нас с тобой изначально не заладилось. И мой тебе совет, просто уходи. Не терзай мои нервы, а молча, навсегда уйди! Я ничего не скажу твоей родне, да и своим всё объясню. Заодно лицо целее будет, а то мой папа клялся начистить рожу отцу Никитки.

Я больше не смотрю на этого мужчину, что когда-то разбил мне сердце. Второго раза я просто не переживу, а мне нельзя. У меня сын.

Меня никто не останавливает, когда я ухожу с балкона. Моя просьба будто висит в воздухе, вытесняя весь кислород. Невозможно вот так просто стоять и видеть, как ему плевать на тебя и вашего ребёнка.

– Прощай!

Я торопливо захожу в зал, где семейство Денисовых под чутким руководством мамы уже расселись за стол. Пётр Арсеньевич наполняет дамам бокалы шампанским.