Цитаты из книг автора «Ринат Валиуллин»

Всегда легче любить человека на расстоянии, особенно, если он этого не знает. Совсем другое дело, когда избранник живёт с тобой рядом, дышит твоим воздухом, питается твоими губами, отрывается на твоём теле, покушается на твою свободу.

я под зонтом квартиры, и меня преследуют фантазии на тему осени.

В моём поле зрения появился пёс. Рыжий сеттер. Мы смотрели друг на друга красными глазами. Он лежал на полу, на грязном. Я сидел на грязном сидении, мы, кажется, думали об одном и том же, положив себе морды на лапы, оба в намордниках: у него из кожи, у меня из щетины. Я

Лица-ежедневники, утренние газеты, салфетки, глянец, без настроения, нечаянные, кофейные, родные, близкие, отчуждённые. Лица-декорации, упаковки, фантики, лица, спрятанные в шарфы, воротнички, зонтики, шляпы, ухмылки, ресницы, усы, бороды с прожорливыми губами, сварливые, добрые, сохнущие от нехватки любви, от работы и после неё, бледные, мёртвые, беззаботные розовые лица людей-младенцев, завёрнутые в родительскую истому.

Воздух холодных взглядов лишний раз подтверждал, что людей здесь ничего не связывало, как и в жизни, каждый пытался только найти комфортное место, чтобы доехать до своей остановки.

Утром люди совсем другие, ещё более одинокие, чем я мог предположить.

Несмотря на то, что в автобусе мы были вдвоём, я и толпа пассажиров, мысли не собирались.

Одинокий автобус забрал одинокого человека с одной остановки.

Сон меня облизнул и выплюнул в осень. Взгляд умывается мокрым асфальтом, тот подаёт полотенце с жёлтыми пятнами листьев, рядом редкие люди, которых тоже нужда вывела рано утром в субботу, на расстрел косому мокрому ветру. Это меня и спасёт: косой, знаю, он промахнётся, и я смогу дойти до луны, пока она не погасла, там сделать короткую остановку, чтобы двинуться дальше к весеннему солнцу.

Каким благоразумием, каким благодушием крошить кирпичи Великой Китайской стены, выстроенной за ночь Фортуной, Великой – потому что она была неприступна, Китайской – потому что я не знал, как расшифровать тот иероглиф, в котором крылась причина такого жёсткого обращения со мной, да и с собой тоже, будучи уверенным, что она переживала не меньше.