Глава 4

Спала я крепко, но видела лишь жуткие кошмары.

Люди… разные люди мелькали в тумане: они то выходили вперед и что-то говорили мне, то растворялись в белой мгле. Но я их не слышала и не могла остановить. Когда попыталась схватить одного, а потом и второго, моя рука прошла сквозь их плоть, как сквозь пар.

Я не помнила их имен. Не помнила, кто они мне, но во сне будто знала каждого.

Потом туман рассеялся, и я оказалась в ветхом доме. В ушах стоял визг женщины… матери. Она держала свою окровавленную дочь на руках и истошно вопила, моля, чтобы к ребенку вернулась жизнь.

Я моргнула, и видение сменилось. Теперь я шла по дремучему лесу. В моей руке что-то было. Я опустила взгляд и увидела зажатую в кулаке плетеную веревку. К ней был привязан человек: мужчина с разбитым лицом и, кажется, переломанными ребрами. Он не поднимал головы и послушно брел туда, куда тянула его веревка из толстой пеньки.

Не успела я выпустить веревку, как уже сидела на выступе высокой башни. Подо мной простирался целый город. Люди спешили по своим делам или медленно ковыляли, измученные тяготами жизни. Дети бегали, играли в войнушку. Повозки торговцев проезжали по улочкам. Купцы выкрикивали что-то, завлекая покупателей. А я сидела на башне, прямо над большим окном, и внимательно слушала то, что из него доносилось. Запоминала. Мне было необходимо знать то, что знали они. Или не мне? Но кому-то это нужно знать.

Я снова моргнула – и вновь поняла, что куда-то иду. Но в этот раз не по лесу, а по страшным руинам, которые еще вчера были деревней. Теперь на ее месте остались лишь груды пепла и пыли, от которой дышалось с трудом. Изредка я видела не до конца сгоревшие брусья. Где-то сохранились каменные печи. И везде, абсолютно в каждой груде золы можно было различить обгорелые останки мужчин, женщин и детей…

Эти сны казались настолько реальными, что я проснулась с клинком в руке. Но в захудалой комнатушке (которую толстуха нарекла лучшей) никого не было, кроме меня, кровати и полчища огромных тараканов.

Первым делом я стряхнула их с доспехов. А после – из волос. Таракашки недовольно разбежались по щелям.

Подо мной была конюшня – я видела ее из маленького окна, как и конюха. Он сидел у ворот, чистил яблоко кривым ножом и говорил что-то ласковое лошадям, которые беспокойно топтались в хлеве.

Никакого снега, падающего с неба; никакого ветра. Лишь зима во всей своей красе: холодная, спокойная и терпеливая.

Довольные жители расхаживали туда-сюда, здоровались друг с другом, улыбались. Их жизнь настолько проста, настолько… понятна, что меня пробрала зависть. Да не дадут мне соврать все мертвые и живые боги, я бы хотела быть обычным человеком с обыкновенными глазами, пусть даже самого отвратительного цвета.

Отвернувшись от окна, я начала собираться.

Направляясь сюда, я на самом деле не верила, что обнаружу человека с мешком. Просто решила, что буду спрашивать о нем в каждой деревне на пути в Таццен, Город Мудрости.

Теперь я знала, как человек с мешком выглядит, но искать его бессмысленно. Старуха – ведьма, и притом довольно одаренная. Ведьм и так сложно обнаружить, а эта теперь еще и знает, что ее ищут.

Нет, в ближайшее время мне ее не видать, поэтому нет нужды оставаться тут. Буду следовать плану и дойду до храма Харсток в Таццене. А после – когда Бетисса подумает, что я о ней забыла – случайно окажусь прямо за ее спиной. Пусть прячется, где пожелает. Я все равно найду ее.

И хорошо бы помыться в следующем поселении. Встряхнув нижнюю рубаху, я поняла, что сильно воняю. Не смертельно, но и обзавестись кучкой кожных вшей не хотелось бы. А с волос уже можно выжимать жир прямо на сковородку и смело жарить омлет.

Если не дойду до деревни в ближайшие два дня, то искупаюсь в снегу. Без мыльнянки, но сойдет.

Я надела верхнюю рубашку, которую тоже пора было постирать, застегнула наплечники и наручи, затянула портупею и вставила клинки с мечом в ножны.

Плащ с медвежьим мехом высох, но мерзкий запах сохранился, хоть и не такой явный. Если пойдет снег, то замотаю и спрячу его. Медвежья накидка в лесу мне лишь для красоты: я не замерзну без нее. А перед поселком надену снова, дабы скрыть доспехи и оружие от любопытных глаз.

Выходя из «лучшей» комнатушки, я надела берилловые очки и спустилась к прилавку, за которым уже хозяйничала толстуха.

– Приготовила? – спросила я.

Она стояла ко мне спиной и, взвизгнув от испуга, злобно повернулась. Но, увидев, кто стоит перед ней, с благоговением улыбнулась.

– Миледи! – пропела она. – Уж выспались, шо ли? Только ж недавно петухи погорланили…

– Мне пора. Ты приготовила все, что я просила?

– Канешно, миледи! – Песня продолжалась, пока хозяйка доставала еду, бурдюк и лук со стрелами из-под стойки. – Я, эта, еще пирога вам брусничного завернула, который вчера пекла.

– Спасибо, – напоследок сказала я, взяла все добро и направилась к выходу.

– Эт вам спасибо, миледи! Большое спасибо! А вы, эта, все узнали-то вчера, шо хотели? – донеслось мне в спину, когда я уже стояла на заснеженном пороге.

– В смысле? – не оборачиваясь, спросила я.

– Ну, эта! – выкрикнула она. – Когда со старой леди говорили?

Я медленно повернулась обратно, закрыла дверь и сосредоточилась на крысиных глазках.

– Ты помнишь старуху у камина? – осторожно спросила я.

Толстуха вжала подбородок в шею и судорожно затрясла им.

– Канешно ш, помню, миледи! Я ш не такая старая, как эта ваша! – захихикала она. – Бабка-то, чай, совсем не помнит ниче. А большая Ролла-то все помнит, все зна…

– Куда она ушла во время нашего разговора? – перебила я.

– А куда ушла? – не поняла большая Ролла.

– Когда мы с ней говорили, она пропала. Ты видела, как это произошло?

– Куда пропала? – закудахтала толстуха, тряся щеками. – Я ш эта… Как бы… Она ш… Вы, миледи…

Пока она мямлила, я вернулась к прилавку, положила свои вещи на стул и безмятежно улыбнулась.

– Ролла… Окажи любезность, – тут толстуха зарделась от смущения, – расскажи мне все, что видела вчера. По порядку. В точности, как было. Ничего не упускай.

Большая Ролла закивала и заволновалась от столь серьезной просьбы.

– Итак, – медленно продолжила я. – Когда ты принесла мне брусничный пирог… Что случилось после этого?

Ролла не успела скрыть из глаз мысль, а не больная ли я на голову.

– Ролла? Рассказывай. По порядку, – холодно повторила я.

Хозяйка сглотнула, отошла на полшага и заговорила:

– Я принесла вам пирог, миледи.

– Так.

– Потом вы ш спросили, не приходил ли кто с мешком.

– Дальше.

– Я вам на старуху указала. У камина.

После каждого предложения она зачем-то затыкалась и ждала одобрения. Я кивнула.

– Вы ш потом к ней пошли, к старухе этой. И потом попросили принести эль. И вам, и ей.

– Что было дальше, Ролла?

– Ну, я все ш принесла вам, миледи, как просили. А потом еще пирог подала этой старой грымзе.

– Дальше давай.

– Потом я ушла прятать золотко, которое вы так великодушно подарили большой Ролле.

– А когда вернулась, то…

– Вы там и сидели, где сидели. Молча, миледи. И смотрели на старуху.

– Смотрела на старуху? – нахмурилась я. – Она все это время оставалась на месте?

– Ну да! А куда ш ей деваться-то?! Дряхлая чай. Не улизнула бы из-под носа большой Роллы.

Мои глаза едва не вылезли за пределы берилловых стекол. Следующий вопрос мог показаться полнейшим бредом, но я была обязана спросить:

– Ролла, уточню просто на всякий случай… Сейчас ты эту старуху нигде не видишь? Тут, в трактире?

Крысиные глазки в ужасе осмотрели пустую таверну, и Ролла помотала головой. Да, теперь она точно считала меня сумасшедшей.

– Ладно, Ролла. Что потом было? Я молча смотрела на старуху, а дальше?

– Вы шо-то сказали всем, миледи, но я не слышала! Да и никто бы не расслышал! Такой ш гул стоял, мамочки мои! Гостяки-то вчера буйные попались. Услышишь тут, как же ш?!

Я стиснула зубы до скрипа и сделала глубокий и успокаивающий, насколько возможно, выдох.

– Дальше.

– Ну так эта… Вы потом шо-то пошарили повсюду и побежали куда-то, но там я уш не знаю, шо делали, куда бегали. Я тут оставалась. Большая Ролла всегда в своей таверне, миледи!

Я коротко кивнула и спросила:

– Старуха все это время сидела у камина?

– Ага. Весь пирог-то умяла и свой эль допила. Ваш-то не тронула. Я пристально ш наблюдала! Думаю, ага, если сечас за вашу кружку-то возьмется, старая карга, то я ей быстро половником по голове надаю! Я ш следила, пока вы не вернулись с мороза.

Кожа под очками жутко зудела, и я уже чувствовала себя изможденной от этой полной неразберихи.

– Ну а потом-то, – теперь Роллу было не заткнуть, – вы, эта, спросили, в какой комнате старая поселилась-то.

– Да, и ты мне сказала, что не знаешь никаких старух.

Ролла покраснела от возмущения, едва не уронив все кружки, что намыла.

– Вы шо, миледи, вы шо?! Я ш вам сказала! Про эту, шо она в самой нижней комнате под лестницей…

Не дослушав Роллу, я направилась к лестнице. Толкнув обшарпанную дверь, я очутилась в крошечной комнате без окон и кровати. Лишь тонкая грубая подстилка лежала у стены. Больше ничего. Никаких вещей. Старуха покинула эту таверну раньше меня.

– Когда она ушла? – взорвалась я.

– Ночью, наверно. На рассвете ее уже не было.

Сжав кулаки, я обрушила на стойку сильный удар. От испуга Ролла завизжала и чуть не бросилась наутек. Прилавок раскололся под моими руками – в образовавшиеся трещины можно было вставить по вилке, и они бы провалились.

Мне полегчало, а вот за сломанную стойку было немного стыдно.

– Извини, Ролла, – искренне сказала я, остывая.

– Ниче страшного! – трясясь от страха, пропищала она.

Я мельком глянула на нее и потом на тот стол, за которым все это время сидела Бетисса и наблюдала, как я бегаю туда-сюда в ее поисках, как идиотка.

Она не людей одурманила, а только меня. Как она это сделала? Она же не воздействовала своей нечестивой магией через мысли? Или через прикосновения? Она не трогала меня, ни разу не прикоснулась.

Кулак снова сжался, хрустнув суставами, когда до меня наконец дошло.

– Ролла? – снова повернулась к ней я.

– Шо? – тревожно отпрянула толстуха.

– Последний вопрос, и я уйду. Обещаю.

Хозяйка коротко и быстро кивнула.

– Тот эль, что остался в моей кружке вчера… Ты вылила его обратно в общую бочку?

– Нет, миледи! – загоготала она. – Я ш хотела перелить, когда убиралась со стола… Вы ш почти полную оставили! Но там эль сбродился… В жизни так быстро-то эта не случалось! А тут на те! Я ш когда кружку взяла, эль уш свернулся сгустками… Я его и вылила в помои, шоб кого не стравить!

Медленно выдохнув, я кивнула.

– Думаю, я угадаю, если скажу, что, когда поворачивалась к тебе попросить второй кусок пирога, старуха дотронулась до моей кружки. Верно, Ролла?

Толстуха нахмурилась, кажется, понимая, к чему я клоню, и тихо сказала:

– Она ниче не подсыпала, миледи! Я б тотчас сказала вам, клянусь! Старуха просто коснулась кружки вашей одним пальцем и, эта, сразу взяла свою. А то я б вам сказала! И сама бы ей космы-то седые повыдергивала! Травить моих людей в моей-то таверне!

– Спасибо, Ролла, – сдержав гнев, улыбнулась я. – За все.

Ролла трусливо улыбнулась в ответ и выдохнула от облегчения, когда я покинула таверну. И когда проезжала на коне мимо окон, заметила, как толстая хозяйка внимательно провожает меня взглядом. Следит, точно ли я уехала.

Да, большая Ролла, я уехала, но, скорее всего, еще вернусь.

Спустя два дня я голышом сидела посреди бескрайнего леса и натиралась ледяным снегом. Нижнюю рубаху я тоже извозила в снегу и подвесила на прутьях у костра, чтобы хоть немного обсохла.

С волос капала талая вода. Они не стали чистыми, но хотя бы посвежели. Как и я. Пушистый снег вычистил из моей башки всю дурь – а ее за эти два дня там скопилось с излишком.

Бетисса не покидала моих мыслей. Я думала о ней днем и ночью, но уже без приливов гнева, а даже с любопытством.

Она меня знала. Знала хорошо и была готова к нашей встрече. Эта мысль посетила меня еще в таверне, но только спустя сутки пути в полном одиночестве я начала подозревать, что, возможно, это не я искала ее, а она выслеживала меня.

Я начала чаще оборачиваться, чаще останавливаться. Иногда возвращалась на пол-лиги назад, чтобы проверить, нет ли чужих следов, но тщетно: за мной никто не шел, как и рядом или впереди меня. Дрянная старуха довела меня до паранойи, и обе ночи мне снились одни и те же сны, будто я сплю, а проклятая Бетисса нависает надо мной и бормочет свои заклятия.

Я не боялась ее. Хотя, может, зря? Может, и зря не боялась, но кнарк не знал страха. Ее присутствие в моих мыслях крайне нервировало, но суеверным ужасом не терзало.

Вспоминая вечер в таверне, я никак не могла понять, как позволила так легко себя одурачить. Сначала не заметила, как Бетисса, тронув мою кружку, наложила на нее какие-то чары. Потом так просто поддалась на обман, прекрасно понимая, что старуха никуда не могла деться.

И все же… Ни один инстинкт кнарка не сработал. Я не видела ее, не чувствовала и не додумалась, что дурман мог быть лишь на мне. Пока я спала в верхней комнате, Бетисса еще долгое время находилась прямо подо мной. Все ответы, которые я жаждала отыскать, были в узкой каморке под лестницей.

Ничего, ведьма, я уверена, мы еще встретимся, и очень скоро. Ты можешь быть самой могущественной колдуньей во всем мире, но это тебя не спасет. В следующий раз я буду готова. Больше ты не проведешь меня. Ты расскажешь мне, с кем была тогда на утесе. Кем был тот, кто сразил кнарка. А в том, что Бетисса была с ним заодно, я точно уверена.

Пока я «мылась» в снегу, конь с крайней подозрительностью взирал на меня. Должно быть, он, как и большая Ролла, считал меня сумасшедшей.

– У меня и самой такая мысль мелькала, – сказала я ему и протянула горсть сухих яблок.

Шершавые губы слизали угощение с ладони, и конь благодарно фыркнул. Мол, можешь купаться в снегу сколько душе угодно, хозяйка, но яблоками угощать не забывай.

Я улыбнулась вороному. У него была дерзкая, но благородная душа.

Снег очистил не только тело, испещренное шрамами, но и не менее израненную душу.

Душа… Интересно, она у меня есть? Скорее всего, нет. Душа предполагала милосердие, но ничего подобного я к старухе не ощущала. Как и ко всему миру, ставшему мне возмутительно чужим.

Я прибыла в незнакомый город спустя еще три дня, но по изменению климата поняла, что нахожусь уже близко к границе Тарты. Ветреные холода уступили место сухой прохладе, проталин вокруг стало больше, а когда я выходила из города, снега в лесу уже и вовсе не было. Хвойный лес потихоньку сменился лиственным, пускай пока и голому.

Если в Кейлин-Горда всегда теплое лето, а в Юшене – зима, то в Тарте царила вечная весна. Лишь месяц в году здесь бывает жарко, но все же не так, как в Эбисе с его ослепляющим солнцем и невыносимым зноем.

В городе я сняла просторную комнату с деревянной бадьей, которую слуги доверху наполнили подогретой водой с жасминовой солью. От меня еще долго веяло цветочным ароматом после купания.

За один золотой в городе я получила все удобства, ужин, завтрак, новый паек в дорогу, лакомства для коня, легкий хлопковый плащ с большим капюшоном, небольшую карту Баата и кучу благодарностей. Все простолюдины кланялись и называли меня «миледи», стоило им приметить блеск золота.

В кожаном мешочке между тем осталось четыре монеты.

Ни в одном из девяти трактиров хозяева не видели старуху с длинными белыми волосами, поэтому, покидая город, я решила, что мы с ней движемся по разным тропам.

Отсюда до Таццена примерно неделя пути. Город Мудрости находился на самой границе Кейлин-Горда, и чем ближе к нему, тем чаще попадались деревеньки. В холодных регионах поселения встречались редко, а вот ближе к столичному краю их пруд пруди. Глаза кнарка теперь всегда были скрыты под очками. Даже на лесных тропах я их не снимала: слишком много путников и повозок с торговцами ехали мне навстречу.

Как-то в одной деревушке не нашлось ни трактира, ни свободных комнат, и я ночевала в лесу, который уже больше был похож на летний, чем весенний.

Там, на рассвете, на меня напали разбойники. Их было восемь, все – отпетые и кровожадные. Я услышала их еще за десять ярдов, когда под ногой одного хрустнула ветка.

Бежали они быстрее, чем перепуганные кролики, когда я сняла очки. Один обронил мешочек с украденными кольцами и браслетами. Среди них не было особо ценных, но для оплаты мелких нужд сгодится.

Я привязала второй мешочек к поясу, и мы с моим верным вороным не спеша отправились дальше. Конь ржал всю дорогу до новой деревни, будто потешаясь над тем, как улепетывали бандиты. Он остался на редкость невозмутим, когда тоже услышал крадущиеся шаги. Лишь сонно взглянул на меня: мол, хозяюшка, будешь как-то решать проблему или нет?

В каждом поселении я спрашивала про Бетиссу. Но такую никто не знал и не видел.

Деревянные постройки сменились каменными, в несколько этажей. Куда ни плюнь, попадешь или в таверну, или в храм, или в роскошное поместье какого-нибудь местного барона.

Трактиров здесь было много, как снега в Юшене. А торговцев на центральной площади и того больше. Скрипучие повозки гоняли туда-суда, постоянно звенели медные колокола, люди что-то кричали, ругались. Низкосортные распутницы завлекали клиентов в темные переулки. Мужчины, женщины – неважно. Меня трижды пытались соблазнить упругими формами, пока я искала приличную таверну.

Разнообразие запахов заставляло то кривиться от отвращения, то жадно вдыхать носом. Здесь пахло всем: от свежей выпечки, жареного мяса и цветочного парфюма до ядовитого табака, вареных свиных ушей и людских испражнений, выливаемых в сточные канавы.

Город Мудрости… Такое название ему дал тот, у кого было прекрасное чувство юмора.

Но одно преимущество все же у него имелось. На меня никто не смотрел. Мои очки никого не интересовали. Чем ближе к Таццену, тем реже я слышала вопросы про Эбис, а в самом городе ходило столько эбиситов в похожих очках, что я почувствовала себя почти нормальной.

Первым делом оплатив тесную комнату и еду теми кольцами, что остались от воров, я пристроила коня и направилась искать Харсток.