Глава 2

– Как твой глаз? – спросила я, зачерпнув кашу ложкой.

Вейж слабо улыбнулся и кивнул. Выглядел он ужасно. И двигаться ему было тяжело: он плел сети для ловли рыбы с таким усилием, что обливался потом. А ведь в доме было довольно прохладно.

Мне позволили позавтракать с ними. Конечно, дети сидели на самой дальней от меня стороне стола и пугливо переглядывались.

Ясналия же будто успокоилась. Несмотря на фиолетовый подтек на скуле и разбитую губу, женщина держалась с достоинством. И вела себя как истинная хозяйка дома. Она не следила за мной, как вчера, и даже предложила добавку тыквенной каши. Я по-прежнему раздражала ее, но хотя бы не пугала, как в первый день.

– Почему вы живете здесь? – спросила я, отодвинув пустую тарелку.

– А где еще нам жить? – с полуулыбкой произнес Вейж.

– В деревне или в городе.

Ясналия молча забрала мою тарелку.

– Мы любим наш дом, – продолжил Вейж, перебирая сеть трясущимися пальцами. – И мы любим уединение.

– То есть вы не уйдете отсюда? Даже после вчерашнего?

Вейж покачал головой, а Ясналия попросила детей набрать снега для растопки.

– Только не отходите от дома ни на шаг! И если кого увидите, сразу возвращайтесь, – скомандовала она, прикрыла за ними дверь и развернулась ко мне. – Когда ты уйдешь?

– Сегодня.

– Чудесно! Вот и уходи!

Я искренне улыбнулась ей и указала на соседний стул.

– Присядь, Ясналия.

– Ты смеешь приказывать мне в моем доме?!

– Сядь! – уже без тени улыбки сказала я. – Вы все равно ответите на мои вопросы. И чем быстрее сделаете это, тем раньше я уйду.

Женщина смерила меня сердитым взглядом и не менее сердито опустилась на стул. Вейж отложил сети и приобнял жену.

– Спрашивай, девочка, – мягко сказал он. – Мы расскажем все, что знаем.

– Девочка! – фыркнула Ясналия и отвернулась.

Я бы напомнила ей о том, как спасла жизнь и честь ее семьи, и посоветовала бы проявить благодарность, но ближе к цели меня это не сделает. Да я и не чувствовала к ней никакой ненависти. Лишь жалость.

– Итак, почему вы живете здесь? – повторила я, внимательно следя за реакцией. Если Вейж еще раз соврет, я увижу. Надеюсь, он это понимает.

Ответ я получила не сразу. Сначала подумала, что Вейж выдумывает новую ложь, но потом поняла: он просто не знает, с чего начать.

– Ты, – медленно произнес он, – многого не помнишь. Уже давно бедняки перебираются в безлюдные места, строят себе дома, растят в них детей…

– Почему? – удивилась я, потому что это был какой-то бред: гораздо безопасней жить в поселениях.

– В деревнях живут только те, кто может заплатить, – туманно ответил Вейж и стыдливо опустил голову.

– Кому?

– Таким, как ты! – взорвалась Ясналия, вскочила со стула и начала яростно протирать стол.

Она вложила весь гнев в эти слова, и, надо признать, добилась успеха. Я словно получила пощечину. Люди из деревень платят дань таким, как я?

Пока я молчала, никто не сказал ни слова. Вейж продолжал пялиться в пол глупым взглядом, его жена усердно убиралась, а я размышляла, какой следующий вопрос будет правильным и готова ли я услышать на него ответ.

– Пожалуй, пора начать с главного, – сказала я, поняв, что не готова, но должна. – Кто я?

Вейж не изменился в лице. Ясналия же наконец перестала натирать дерево и подозрительно глянула на меня.

– Ты правда ничего не помнишь? – усомнилась женщина. – Вейж сказал мне, но… Ты действительно потеряла память? Не помнишь совсем ничего?

– Помню обрывки, – честно ответила я. – Вспоминаются какие-то лица. Они иногда мелькают перед глазами, словно снежинки. Еще помню фрагменты истории, но, как сказал твой муж, это история тридцатилетней давности, так что… – Я покачала головой. – Получается, я не имею ни малейшего понятия, кто я и в каком мире живу. Даже имени своего не знаю.

Сама скривилась оттого, насколько жалко это прозвучало, но никак не ожидала, что Ясналия заливисто рассмеется. Она даже за живот схватилась – настолько ее смех был диким и искренним.

Пока я сидела и закипала от гнева, Вейж пытался утихомирить жену и пугливо поглядывал на меня, мол, не зарежу ли я ее. Такая мысль возникла, но я терпеливо дождалась конца этого истерического припадка и спокойно сказала:

– Рада, что подняла тебе настроение, а то ты уж больно хмурая ходишь.

Женщина тут же ощетинилась, хотя краска смеха еще не сошла с ее лица.

– Это твоя кара, убийца! – процедила она сквозь зубы. – Всем воздается за содеянное! Ты заслужила!

– Заслужила потерять память? – скептически заметила я. – И в чем же тут кара, Ясналия?

Она коварно улыбнулась и моментально перестала быть красивой. Мерзкая ухмылка исказила ее природную красоту.

– Потерять память – значит потерять себя, – сказала она, не прекращая улыбаться. – Причины в твоей голове стерлись, как и последствия. Ты будешь узнавать о себе ужасные вещи по кусочку, но не сможешь понять, почему совершила тот или иной поступок. Ты можешь узнать, что убила собственную мать, но никогда не поймешь зачем. Это и есть самое страшное наказание… Забвение и есть кара! Видеть на своих руках чужую кровь, которую не смыть ни одной мыльнянкой. – Она наклонилась ко мне. – И даже не знать, чья это кровь.

– Да, ты философ, Ясналия, – равнодушно ответила я.

Женщина победно вздернула голову и продолжила уборку.

Если скажу, что ее слова не тронули меня, то совру. Они зацепили самые глубинные струны, и звон до сих пор стоял в ушах. Но, во-первых, я уже и так об этом думала – Ясналия не открыла мне ничего нового. Во-вторых, ее отвратительный монолог ни на шаг не приблизил меня к мало-мальски важным сведениям. Зато, судя по выражению лица, Ясналия наконец успокоилась, после того как выговорилась. Даже не сверлила меня злобным взглядом каждую секунду, пока намывала посуду в тазу.

– Вернемся к вопросам и ответам, – снова начала я. – Кто я? И прошу ответить коротко, насколько это возможно.

– Ты кнарк, – безразлично выдала Ясналия, постукивая тарелками.

Вейж тут же дернул ее за фартук, а я прыснула со смеху. Теперь моя очередь смеяться, стало быть. Но веселье долго не продлилось – лица обоих супругов были нелепо серьезными.

Потерев лицо, я покачала головой.

– Кнарк… Темный слуга Бадзун-Гра, блуждающий самыми лютыми ночами и пожирающий младенцев. – Я подавила новую волну смеха. – И еще вроде девственниц. Или это из другой сказки?

– Так, значит, ты помнишь, кто такие кнарки? – прищурилась Ясналия, не прекращая натирать тарелку.

– Я же сказала, что помню давние времена. А страшилки про кнарков появились задолго до начала правления Дагганов. Так что да, я помню. Как и мифы про водяных чудищ, дабы дети тайком не бегали к озерам, байки про ведьм, которые крадут непослушных детей, и еще что-то там про гигантских волков, затаившихся под окнами.

– Это правда, – печально сказал Вейж.

– Что, все? – притворно ужаснулась я. – И водяные чу…

– Ты треклятый кнарк! – Ясналия перебила меня, и всплеск от воды в тазу долетел до потолка. – Хочешь верь, хочешь нет!

Тишина. Я все ждала, что кто-нибудь из них признается в глупой, несмешной шутке, но…

– Так, – я внимательно посмотрела на них, – вы верите, что кнарки действительно существуют, ладно. Не стану переубеждать. Но почему вы решили, что я одна из них?

– Что ты помнишь о них из преданий? – задал встречный вопрос Вейж, поднялся и, хромая, направился к потайному погребу.

Я покачала головой.

– Немного. Кнарки – слуги Бадзун-Гра, владыки мрака. Тени следуют за ними по пятам, – перечисляла я, напрягая память. – Они уродливые, с мраморной кожей, вздувшимися венами и глазами такими же черными, как и их души.

Пока я вспоминала, Вейж пошарил рукой под полом, достал погнутую тарелку и протянул ее мне.

Взяв тарелку, я покрутила ее над столом и вопросительно посмотрела на Вейжа.

– Это все выдумки, – сказал он. – Кроме глаз. – Мужчина кивнул на тарелку. – Она из чистого серебра.

Тарелка из чистого серебра… До меня не сразу дошло, но когда я поднесла тарелку к лицу… Мурашки сковали все тело. Холод пронзил внутренности, а ведь я по природе не могла замерзнуть.

Серебряная тарелка послужила хорошим зеркалом. Пусть мутным и с царапинами, но себя я видела отлично.

Черные глаза. От внутреннего уголка до внешнего. Никакого белка. Большие черные лепестки без намека на зрачок. И этот цвет был чернее угля и глубже самого необъятного моря. Ни вздувшихся вен, ни мертвенно-бледной кожи, ни уродств. Лишь бесконечно черные пустоты вместо глазных яблок.

Невольно сглотнув, я аккуратно поставила тарелку и посмотрела на Вейжа.

– А теперь давай по порядку, – медленно произнесла я, и собственный голос оказался хриплым. – Рассказывай.

Вейж взъерошил волосы.

– С какого момента?

– С падения династии Дагганов.

Ясналия снова брякнула тарелкой о таз. Но прежде, чем она успела открыть рот, я пнула ногой дверь и указала на женщину.

– Советую тебе впредь следить за каждым словом, – сказала я тем тоном, от которого глаза Вейжа наполнились ужасом, а Ясналия побелела, как мерзлый труп. – Если не можешь находиться со мной в одной комнате, то дверь там. Иди занимайся делами. Либо оставайся тут, но с закрытым ртом. – Я пристально посмотрела на нее. – С плотно закрытым ртом. Не надо проверять, насколько хватит моего терпения. Поверь, я еще сама этого не знаю.

Они напугались до смерти. Думаю, у Ясналии даже крутилась мысль извиниться, но просить прощения в такой ситуации – это все равно, что наносить их вонючую мазь на мертвеца. Бесполезно и пустая трата времени. Лучшее лекарство от смерти – следить за тем, что говоришь и кому.

В любом случае люди, трясущиеся от страха, мало чем полезны, поэтому, достав кожаный мешочек, я выудила две золотые монеты.

– Это, – одну монету я положила перед Вейжом, – за твои милосердие и доброту. А это, – второй золотой я подтолкнула к женщине, – за твое молчание.

Зрачки супругов одновременно расширились. Видимо, они прежде никогда не видели золото так близко.

Женщина тут же сгребла сверкающие монетки, пугливо посмотрела в окно и быстро запрятала новое богатство в подпол. И вместо таза и тарелок на столе оказались два стакана и пыльная бутылка бренди. Я всего лишь хотела смягчить обстановку и заставить Вейжа говорить, а оказалось, надо было сразу с золота начинать.

Через мгновение входная дверь хлопнула, и мы с Вейжом и бренди остались один на один.

– Знала бы, что так будет, сразу бы дала ей монетку, – удивленно сказала я, наблюдая, как Вейж откупоривает бутылку. Аромат сброженных фруктов и фиалок тут же ударил в нос.

– Не злись на Ясналию, она просто волнуется, – тепло попросил Вейж, от страха на его лице не осталось и следа. Золото творило чу́дные вещи.

– Твоя жена невыносима, ты же в курсе.

– Ты даже не представляешь насколько, – с улыбкой сказал он и подвинул мой стакан. – Но укажи мне на безгрешного, и я…

– Первым преклоню пред ним колено, – закончила я старую поговорку. – Безгрешных нет, но следи, чтобы язык Ясналии не довел ее до гибели. И всех вас.

Мужчина понимающе кивнул и сделал глоток. Его лицо озарилось заметным наслаждением. Вейж даже глаза закрыл, чтобы ничто не мешало смаковать напиток. Похоже, они нечасто позволяли себе маленькие радости вроде бренди. Если когда-нибудь окажусь тут снова, то обязательно прихвачу для них медового вина.

Я не торопила Вейжа. Пусть вдоволь насладится. Потом ему придется долго говорить. И еще я видела в его глазах летящие назад годы, десятилетия и целые эпохи, наполненные болью. Вейж мысленно выстраивал историю.

Я уже опустошила первый стакан, когда поседевший полуслепой мужчина заговорил.

Снег хрустел под ногами.

Я еще раз поднималась на утес, а теперь спускалась по снежному склону к деревне с седлом в руке, которое сняла с мертвой лошади. Я почистила его и осмотрела: вполне годное, кожа и выделка хорошие. Грешно такое бросать где попало.

Когда я попрощалась, вся семья облегченно выдохнула. Не думаю, что Вейж еще в состоянии заниматься делами: он изрядно напился. Скорее всего, уже спит и видит чудесные послеполуденные сны. А когда он проснется, я уже буду далеко. И Вейж никогда не узнает, что сам подсказал мне, куда направиться после деревни.

Мир изменился. И хоть я смутно помнила, как было раньше, слова Вейжа меня поразили.

Боясь, что память снова начнет меня подводить, я вновь и вновь мысленно проговаривала услышанную историю, пока шла через зимний лес.

Вейж сказал, все началось со смерти короля Гонника и его семьи. Хоть он тогда и был подростком, но хорошо помнил, как в Баате наступила пугающая «тишина». Гонник Дагган был достойнейшим правителем, и вся страна пребывала в трауре. Но это было лишь затишьем перед бурей.

Не успели выбрать нового правителя, как в Восточной Тарте стали исчезать люди. Не только ночью, но и посреди бела дня. Люди уходили за дровами, козами, молоком и не возвращались. Исчезновения стали настоящим кошмаром тартанцев, и вскоре уже весь Баат говорил об этом. Рыцари постоянно патрулировали деревни, города и окрестные леса, но тщетно. Никаких следов и тел.

В Тарте люди перестали пропадать так же внезапно, как начали. А потом разом исчезло много людей в Северном Юшене. На этом моменте Вейж печально улыбнулся и надолго замолчал. А когда продолжил, то я узнала, что он родом из Западного Эбиса – самого богатейшего края Баата.

В Эбисе добывалось все: платина, сапфиры, железо, золото, обсидианы, мрамор… Ни один край не приносил столько ресурсов, сколько Эбис, и он вполне мог стать главенствующим… Но жизнь там была очень нелегка. Эбис располагался на плоской горе, откуда и добывались все благородные металлы. Солнце светило там почти круглые сутки и, отражаясь от драгоценной поверхности, ослепляло любого неподготовленного путника быстрее, чем плавилась свеча. Ночи там были до смешного короткими, поэтому все жители Эбиса почти круглосуточно носили защитные устройства для глаз – два круглых стеклышка из темного берилла, которые соединялись платиновой перемычкой и обрамлялись кожаными лентами, чтобы держаться на лице. Вейж назвал это очками.

И теперь очки, которые в молодости принадлежали Вейжу, висели у меня на шее. Он отдал их мне, чтобы я могла скрывать черные глаза и спокойно появляться в деревнях. Вейж верно заметил, что никто не сможет разговаривать с кнарком, если потеряет дар речи от ужаса. А если кто-то заинтересуется моими очками, то скажу, что пришла из Эбиса. Мол, привыкла носить их всегда.

По словам Вейжа, первых кнарков увидели именно в Эбисе. Солнце не влияло на их глаза, а несметные богатства местных кланов стали первой целью загадочных слуг Бадзун-Гра. Они появлялись перед часовыми и говорили, сколько нужно собрать дани и к какому времени. Если дань выплачивалась в срок, то кнарки уходили и возвращались лишь в следующее полнолуние. Если кланы бунтовали, то их вырезали под корень: от глав семей до слуг и собак. Головы бунтарей насаживали на пики и ставили их у следующих деревень. Простые работяги, как Вейж и его семья, бежали из Эбиса в надежде, что на нем кнарки и остановятся. Но надежды не сбылись.

Была война. Весь Баат, все четыре стороны: Тарта, Эбис, Юшен и Кейлин-Горда направили свои легионы уничтожить кнарков и самого владыку мрака.

Война, которую называли Беспросветной, длилась два года. В любой борьбе маятник победы всегда качался то в одну сторону, то в другую. Но Беспросветная война стала исключением. Хоть кнарки и не нападали первыми, люди не выиграли ни одной схватки, ни единого боя. Не хватало им и времени, чтобы восстановить силы. Один кнарк мог убить сотню солдат, прежде чем его повалят, а в это время другие три кнарка убивали тысячу. Они не ранили и не оставляли без сознания. Никому не удалось бежать с поля битвы. Каждого нашли, догнали и уничтожили.

Бесплодные бои велись до той поры, пока последний обученный взрослый рыцарь не пал в сражении. Больше некого было отправлять на войну: молодые воины еще не готовы, а кроме них остались лишь женщины, дети, старики, никчемные простолюдины и трусы, попрятавшиеся по самым хитрым местам.

Когда я спросила, к кому из них относился Вейж, он пришел в ярость. «Я собирался идти на войну, сражаться бок о бок вместе со своими друзьями и братьями, но из-за слепого от рождения глаза главнокомандующий не взял меня. Так меня призвали в кузницу в Кейлин-Горда. Все два года я ковал оружие для легионеров и рыцарей. И именно благодаря этому остался жив».

Кнаркам было безразлично, шла война или нет. На следующее же полнолуние после последней проигранной битвы у ворот дома на самой окраине Юшена уже стоял кнарк.

Люди стали собирать дань.

Так сложился новый мир. Все, кто мог, платили. Кому было не по силам, уходили в леса и устраивали свою жизнь там. Даже если кнарк проходил мимо, то по какой-то причине не трогал жителей одиночных домиков. Никто не верил, что это из жалости. Скорее всего, деревни и города давали им все, что нужно. А большего кнаркам и не требовалось.