Что ты делаешь? — прошептала я, заглядывая за его спину и проверяя, нет ли кого-нибудь в коридоре, не донесут ли на нас.
— Ты его любила? — Это был не вопрос, а тихий рык.
— Тебя здесь заметят!
— Ты. Его. Любила? — Ксейден поднял голову и пронзил меня взглядом, для которого «дикий» — слишком мягкое описание. — Я должен знать. Я справлюсь. Но я должен знать.
— О, ради Амари. — Я схватила его за куртку и втянула в комнату, и он взмахнул рукой, закрывая за собой дверь. Громкий щелчок сказал мне, что она теперь заперта. — Я была с Холандом много лет назад.
— Да, уж это я заметил. — Ксейден кивнул с мучительно хмурым видом. — Я заметил многое, о чем он думал.
Я моргнула:
— Но твоя печать работает не…
— Ты его любила? — повторил он.
— Твою мать. — Я уронила руки. — Да ты ревнуешь.
— Да, любимая моя, я ревную. — Он обхватил меня за талию и придвинул к себе. — Я ревную к твоим доспехам, которые тебя защищают, когда не могу я; к твоим простыням, которые ласкают твою кожу каждую ночь, и к кинжалам, которые трогают твои руки. И уж когда принц нашей страны входит на мой урок и заговаривает с женщиной, которую я люблю, так, будто знаком с ней весьма тесно, а потом имеет наглость пригласить ее на свидание у меня на глазах, — естественно, что я ревную. — Мы стояли вплотную.