Цитаты из книг автора «Ребекка Куанг»

В этой горе заточены не люди, а боги. Мир станет игрушкой в их руках. Они перекроят природу по своему разумению. Сроют с лица земли горы и начертят новые русла рекам. Превратят мир смертных в тот же хаотичный поток первобытных сил, что составляют Пантеон. Но в Пантеоне боги находятся в равновесии. Жизнь и смерть, свет и тьма – каждый из шестидесяти четырех богов имеет свою противоположность. Но стоит привести богов в этот мир, и равновесие нарушится. Вы обратите мир в прах, и лишь демоны будут царить на обломках.

Они с Чаханом поняли друг друга. Больше они не будут враждовать в борьбе за благосклонность Алтана. Они стали союзниками, связанными теми ужасами, которые совершили. У них был бог, готовый убивать. И целый мир, который следовало изменить. И императрица, которую нужно лишить трона. Их связала пролитая кровь. Связали страдания. Связало все то, что с ними случилось. Нет. С ней не просто случилось. «Мы ни к чему вас не принуждаем», – шептал Феникс, и он говорил правду. Несмотря на всю свою силу, Феникс не заставил Теарцу подчиниться. Как не заставлял и Рин, она добровольно пошла на сделку. Цзян ошибался. Она не бултыхается в океане сил, которые не может контролировать. Нет, боги не опасны. Сами по себе они не имеют силы, кроме той, что отдала им она. Боги влияют на мироздание лишь через людей вроде нее. Ее судьба не написана среди звезд или свитков Пантеона. Рин принимала решения сама. И хотя призывала богов на помощь в сражении, они с самого начала были всего лишь инструментами.

А потом Рин с огромной силой дернуло назад. Ее голова откинулась, руки распахнулись. Она стала сосудом. Открытыми вратами без стража. Сила исходила не из нее, а от кошмарного источника с другой стороны врат, Рин лишь выпустила ее в мир. Из нее вспыхнул столб пламени. Огонь заполнил храм, вырвался в ночь, туда, где далеко-далеко за морем спали в кроватках мугенские дети. Все вокруг полыхало. Рин не просто изменила ткань мироздания, не просто переписала судьбу. Она порвала мироздание, проделала огромную дыру в реальности и выпустила в нее огонь мстительной ярости бога, которого невозможно сдержать. Когда-то на этой ткани были записаны жизни миллионов – каждого человека с острова в форме лука. Обычных людей, которые с легким сердцем ложились спать, потому что деяния солдат за узким морем были для них лишь далекой грезой, обещанными императором великими свершениями. Но в одно мгновение история их жизни оборвалась. Всего секунду назад эти люди существовали. И вот их уже не стало. Потому что ничто не предначертано. Так сказал Феникс, и он же это доказал. И теперь в огне обугливалось нереализованное будущее миллионов человек, как будто вдруг погасли звезды на небе. Рин не могла вынести груз своей вины, и потому отключилась от реальности. Она выжгла ту часть своей души, которая сожалела бы о погибших, ведь если она будет сочувствовать им, всем и каждому, ее сердце не выдержит. Она убила стольких, что предпочла забыть об их существовании.

Это были не люди. Рин предпочла думать о шипении свечного фитиля, когда его тушат мокрыми пальцами. Она думала о прогоревших палочках с благовониями. Думала о мухах, которых раздавила. Это были не люди. Смерть одного солдата – трагедия, потому что можно представить его боль. Рин надеялась, что он погиб в муках, представляла его в мельчайших подробностях – что он носил в карманах, его семью, детей, которых он хотел увидеть после войны. Его жизнь составляла целый мир, и его смерть была трагедией. Но невозможно умножить эту трагедию на многие тысячи. Это не укладывается в голове. Такой масштаб не представить. Рин и не пыталась. Та ее часть, что была способна об этом думать, больше не существовала. Это были не люди. Просто цифры. Необходимые потери.

Пусть Алтан оскорблял ее и бил, но он верил в ее силу. Он лишь хотел сделать Рин сильнее. – Простите, наставник, – сказала она. – Но я выполняю приказ. Цзян выдохнул, его рука упала с плеча Рин. И как всегда под его взглядом, Рин ощутила удушье, как будто Цзян видел ее насквозь, каждую частичку. Он оценивал ее своими светлыми глазами, и Рин его подвела. И хотя она сделала выбор, Рин не могла вынести разочарования Цзяна. Она отвернулась. – Нет, это ты меня прости, – ответил Цзян. – Прости меня. Я пытался тебя предупредить. Он переступил обратно через осколки своего постамента. И закрыл глаза. – Наставник, пожалуйста… Он начал произносить заклинания. Осколки камня под его ногами стали двигаться, как жидкость, и снова приняли форму гладкого и цельного постамента, медленно поднявшегося с поверхности. Рин бросилась вперед. – Наставник! Но Цзян молча застыл. А потом камень полностью закрыл его лицо.

– Это я виноват, – сказал Цзян. – Я должен был настоять на том, что ты нуждаешься в помощи. – Мне не нужна помощь, – ответил Алтан, но его голос дрогнул. – Еще как нужна, – печально произнес Цзян. – Прости. Я должен был за тебя бороться. Ты был испуганным ребенком, а тебя превратили в оружие. А теперь… теперь тебе уже не помочь. Но ее еще можно спасти. Не сжигай вместе с собой и ее. Оба посмотрели на Рин. Рин переводила взгляд с одного на другого. Так вот каков ее выбор. Лежащие перед ней пути были ясны. Алтан или Цзян. Командир или наставник. Победа и месть или… то, что обещал ей Цзян. Но что он обещал? Только мудрость. Только понимание. Просветление. Но это означало лишь новые опасения, мелкие оправдания для того, чтобы сдерживать силу, к которой она имеет доступ… – Я учил тебя большему. – Цзян положил руку ей на плечо. В его голосе звучала мольба. – Разве не так? Рин?

Выглядела она столь же безумной, как в тот день, когда дралась на ринге. – Мне не нужна твоя жалость. Мне нужно, чтобы ты убивала. Убей их ради меня, – прошипела Венка. – Поклянись. Поклянись на крови, что сожжешь их. – Венка, я не могу… – Я знаю, что можешь. – Голос Венки сорвался. – Я слышала, что о тебе говорят. Ты должна их сжечь. Чего бы это ни стоило. Поклянись своей жизнью. Поклянись. Поклянись ради меня. Ее глаза были похожи на разбитое стекло. Рин пришлось собраться с духом, чтобы заглянуть в них. – Клянусь. Рин вышла из комнаты и бросилась бежать. Ей не хватало воздуха. Она не могла говорить. Ей нужен был Алтан.

Рин пыталась подобрать слова, но ей приходили в голову только бессмысленные вопросы. Ты хорошо себя чувствуешь? Уж конечно не хорошо. Как ты выжила? Благодаря женскому телу. Что с тобой произошло? Рин это уже знала. – Ты знаешь, что они называют нас общественным сортиром? – вдруг спросила Венка. Рин остановилась в двух шагах от двери. На нее нахлынуло понимание, и кровь заледенела в жилах. – Что?! – Они думали, что я не понимаю мугенский, – сказала Венка с жутковатой попыткой усмехнуться. – Так они меня называли, когда лежали на мне. – Венка… – Ты знаешь, как это больно? Они делали это часами, не переставая. Я теряла сознание, но когда приходила в себя, они продолжали, на мне был уже другой, а может, и тот же самый… Через некоторое время все они кажутся одинаковыми. Это как кошмарный сон, только невозможно проснуться. Рин ощутила во рту вкус желчи. – Мне так жаль… – начала она, но Венка ее как будто не слышала. – Я была не самой худшей. Я боролась. Доставляла неприятности. И потому они приберегли меня напоследок. Хотели сначала сломить. Меня заставляли смотреть. Я видела, как женщине вспороли живот. Как солдаты отрезали ей грудь.

Под открытым небом, перед молчаливыми слушателями – Алтаном и близнецами – Катай дрожащим голосом рассказал о резне в Голин-Ниисе. – Оборона города была обречена с самого начала, – сказал он. – Мы думали, что у нас есть несколько недель. Но даже если бы вы дали нам несколько месяцев, случилось бы то же самое. Голин-Ниис защищали объединенные силы Второй, Девятой и Одиннадцатой дивизий. Но численность не сделала их сильнее. Положение было даже хуже, чем в Хурдалейне – солдаты из разных провинций не чувствовали единства и не имели общих целей. Командиры соперничали, параноидально не доверяли друг другу, не желали делиться разведданными. – Ирцзах снова и снова умолял наместников забыть о разногласиях. Но не мог их вразумить. – Катай сглотнул. – Первые две стычки закончились плохо. Мугенцы застали нас врасплох. Окружили город с юго-востока. Мы не ожидали, что они появятся так скоро. Не думали, что они найдут проход через горы. Но они пришли ночью и… Они захватили Ирцзаха. Содрали с него кожу живьем под городской стеной, чтобы все видели. Это нас сломило. После этого большинство солдат хотели только сбежать. После смерти Ирцзаха солдаты Девятой и Одиннадцатой стали массово сдаваться в плен. Я их не виню. Перед лицом превосходящих сил Федерации им казалось, что они легко отделаются, если не окажут сопротивления. Считали, что лучше быть пленными, чем убитыми. – Катай содрогнулся. – Как же они ошиблись! Мугенский генерал принял капитуляцию с обычными церемониями. Забрал оружие и загнал солдат в лагеря военнопленных. А на следующее утро их отвели в горы и обезглавили. После этого солдаты из Второй дивизии начали дезертировать. Совсем немногие остались сражаться. Это было бесполезно, но… Все лучше капитуляции. Мы не могли обесчестить Ирцзаха. Только не так.

Голин-Ниис был городом мертвецов. Тела были аккуратно разложены, словно Федерация хотела оставить приветственное сообщение тем, кто войдет в город. Голин-Ниис уничтожили со странной артистичностью, с садистской симметрией. Трупы лежали ровными рядами, в пирамидах по десять, девять и восемь человек. Трупы были сложены у стены. Трупы размещались на улицах четкой вереницей. Трупы были повсюду, куда ни посмотри. Ничего живого. Только шуршал ветер в руинах, жужжали мухи и кричали стервятники. Глаза Рин наполнились слезами. Вонь была ужасающей. Рин посмотрела на Алтана, но его лицо превратилось в маску. Он стоически повел их по главной улице к центру города, словно решил увидеть весь масштаб разрушений. Они шли молча. Чем дальше они углублялись в город, тем искуснее становилась работа Федерации. Ближе к городской площади мугенцы надругались над трупами и разложили их в жутких, немыслимых позах. Трупы, приколоченные к доскам. Трупы, подвешенные крюками за языки. Трупы с отсеченными конечностями, безголовые, со следами пыток, которым подвергались еще при жизни. Отрезанные пальцы сложены в кучку рядом с остатками ладоней