– Дами, одолжи мне заколку, – попросил он.

Дамини нахмурилась, но после короткого замешательства вытащила из волос булавку и бросила Амиру. Тот поймал ее и осмотрел головку. Годится. Поблагодарив и извинившись, что помешал, он подхватил ведро и выскочил из уборной. Потом плеснул на пол воды, вооружился тряпкой и стал тереть.

Уборка – дело нудное. Амма постоянно занималась ею в доме, но дом был маленький, и метлой не размахнешься. А вот полы в Пирамиде представляли собой настоящие залежи грязи. Амиру пришлось повязать лицо тюрбаном Файлана, чтобы пыль не набивалась в нос и в рот.

Поблизости постоянно крутились один или несколько човкидаров, мешая Амиру прямиком отправиться в кабинет Хасмина. Карим-бхай на этот счет тоже предупреждал. Нужно запастись терпением. Ползая на четвереньках, Амир постепенно приближался к двери. В какой-то момент он оказался прямо напротив нее, моя пол за столом. На другой стороне обедал човкидар: Амир слышал запах куриной ножки, самбара, аромат листьев карри, а также свеклы с нарезанными кокосом и чили.

Човкидар воззрился на него, его рука застыла на полпути между даббой^[28] и ртом. Секунду спустя, смерив Амира полным отвращения взглядом, солдат подхватил даббу и поспешно вышел.

Амиру хотелось от всей души поблагодарить стражника. Он проворно развернулся, вставил заколку Дамини в замочную скважину. Не все чашники были ворами, но Карим-бхай покривил бы душой, если бы стал утверждать, что это была первая для Амира или еще кого-то из чашников вообще криминальная вылазка. Когда живешь в притоне, сложно не выучить азы воровского искусства. Пальцы у Амира дрожали, но он крепко сжал замок, утер пот и сосредоточился.

Не прошло и минуты, как замок щелкнул и открылся. Амир отворил дверь, медленно, чтобы не скрипнула, проскользнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

Кабинет Хасмина был завален кипами пергаментов, папок, в шкафах теснились разные конфискованные предметы и реликвии. На противоположной входу стене была фреска с изображением Врат пряностей. Под ней находился помост с ароматическими палочками, маленькими емкостями с куркумой, священным пеплом и кумкумом^[29]. В одной стене было открытое окно. В него вливался солнечный свет, падавший на края Чаши Ралухи. В лучах танцевали пылинки над большим столом в середине. Вид был красивый, но любоваться им не было времени. Амир подошел к столу и выдвинул первый ящик.

Медальон с пузырьком олума стоял на листке пергамента. Небрежно и беспечно – как все, что делал Хасмин. Роскошь, которую обеспечивает ему статус.

Амир крутанул медальон и открыл склянку. Непривычный аромат олума – не слишком сладкий и не слишком острый, но с намеком на горчинку – коснулся его носа и захватил обоняние. Он вернул на место пробку и с облегчением выдохнул.

И тут же резко втянул воздух, когда затылка коснулся холодный металл.

– Вижу, ты тут чувствуешь себя как дома.

У Амира перехватило дыхание. Сжав медальон в руке, он стал медленно поворачиваться, пока перед ним не предстали лицо Хасмина и меч, который тот на него направил. На лбу у начальника човкидаров набухли жилы, глаза были выпучены и налились кровью, не убранные под тюрбан волосы рассыпались по плечам. В таком виде он походил на курильщика опиума, бродящего по ночному базару.

– Молчать, – прорычал Хасмин, пресекая попытку Амира выдавить-таки из глотки слова оправдания, застрявшие в том месте, где клинок касался кожи. – Сейчас ты положишь медальон туда, откуда взял, и пойдешь со мной. Я запру тебя в самой глубокой, самой темной камере, какую найду, и пусть только кто-то в Ралухе заикнется, что это против закона. Ты все понял? Кивни, если да.

Грудь Амира судорожно вздымалась с каждым вдохом. По лицу стекали капли пота, мысли в голове путались. Вот и конец. Его великому плану, его мечтам, его желаниям. Ну почему Хасмин всегда встает у него на пути? Преграждает ему дорогу в конце каждой улицы. Амир уже воочию видел, как Кабир бредет, сгибаясь под ношей, через Врата для первого своего перехода. При мысли об этом и о том, насколько мучительнее, чем раньше, стали теперь путешествия, ярость запульсировала у Амира в руках.

Он медленно кивнул.

В этот миг со стороны порога донеслась жуткая вонь. Лицо Хасмина искривилось в гримасе, свободная рука зажала нос, он убрал меч и развернулся.

В дверях стояла Дамини, держа ведро с коричневого цвета водой и тряпку, которой пользовалась, чтобы прочистить сток и собрать разлившуюся жижу.

– Сагиб, нужно еще что-нибудь помыть?

Улучив момент, Амир стиснул медальон в пальцах. Прежде чем Хасмин сообразил, что потерял пленника из виду, Амир изо всех сил толкнул стол на начальника човкидаров, а сам бросился к окну. Из-за спины донесся шум, разлился запах: наверное, Хасмин повалился прямо на Дамини, а та уронила ведро и расплескала воду с дерьмом по всему кабинету, включая начальника. К тому времени, когда Хасмин поднялся, Амир уже протискивался через окно.

Карниз был наклонным и уходил футов на двадцать до земли.

– Он пытается сбежать, этот тевидийя!^[30] – послышался сзади крик Хасмина. – Перекрыть выход!

Амир спустился, держась руками за ограду вдоль карниза. Снова прикинул расстояние. Выбора не было. Помянув амму, он разжал руки.

Приземлился он на ноги, но одна из них подкосилась, а под коленкой что-то хрустнуло. В нижней части живота разлилась боль, но ее вытеснил близящийся топот десятков ног. Морщась, Амир припрятал медальон как можно надежнее. Главные ворота Пирамиды были открыты, и он побежал, отчаянно припадая на больную ногу, но адреналин гнал его вперед.

Когда он оказался у самых ворот, охраняющий их човкидар в изумлении развернулся. Амир врезался в него и повалил. Солдат брыкался, пытаясь высвободиться, но Амир ударил его по лицу, а потом врезал под дых так, что у стража вырвался изо рта поток воздуха.

Нападение на човкидара. Еще одно обвинение, которое выдвинет против него Хасмин… Как будто уже имеющихся не хватит, чтобы запрятать Амира в тюрьму на сотню лет.

Амир поднялся и заковылял по главной улице, жмущейся к склону долины. Улица Раджапаадхай тянулась на север чередой мраморных особняков и ухоженных садов. В конце ее высился на пьедестале из скалы и камня дворец Ралухи, озаренный золотым светом солнца.

Ухмыльнувшись, Амир выбрал другой путь. В той стороне стоял, улыбаясь, Карим-бхай, а с ним еще сотня чашников. В руках у них были флаги, а на устах лозунги. Ночь праздника миновала вместе с луной, и наступил новый день, – день, чтобы возвысить голос против господ, под чьим ярмом живут. Амир наизусть знал все, чего они требуют: более чистой воды, увеличения пайка специй, перераспределения земли, правосудия в части старинных обид, нанесенных высокожителями чашникам, и многого другого. Все это было организовано людьми, пользующимися в Чаше бо́льшим влиянием, чем Карим-бхай. И тем не менее старый носитель стоял среди них, участвуя в мероприятии, в успех которого не верил. Сотня лет выступлений против соседей-высокожителей не позволила добиться и половины того, чего сумел достичь Карим-бхай, услужливо путаясь под ногами у министров.

Когда Амир подошел ближе, процессия двинулась по улице Раджапаадхай.

Хромая, Амир нагнал земляков и слился с толпой, которая, горланя песни, вошла в ворота Пирамиды.

Хасмин и човкидары оказались в самом средоточии собрания. Хасмин растерянно оглядывался, словно не мог отличить одного чашника от другого. Амир обернулся и расплылся в лукавой ухмылке. Никто не видел, как он растворился в толпе.

Впервые сегодня он решил, что эти протесты идут на вес кардамона. Возбуждение схлынуло, его сменила боль от падения из окна Пирамиды. Он чувствовал себя так, словно переломал все кости. Амир тащился по улицам долины, пока не появились шафрановые поля, купающиеся в свете полуденного солнца. Увенчанные коробочками стебли клонились под ветром с холмов. Море пурпурного желто-оранжевого цвета, пересеченное полосами травы, с лесом поодаль.

За лесом шла широкая колючая изгородь, которую охраняли вооруженные караульные, и непроходимые болота, тянувшиеся на сколько хватало глаз. Если напрячь взор, можно рассмотреть намек на горы, похожие на гребенку на фоне неба. Внешние земли.

Не обращая внимания на далекое видение, Амир направился к расположенным посреди шафрановых полей Вратам пряностей. На страже подле них стояли несколько човкидаров, с пиками в руках и непреклонным взглядом.

Амир выудил письмо с печатью министра Сумана-Коти, отданное ему Карим-бхаем. В письме раскрывалась цель перехода Амира: он выступал посланником Сумана-Коти, министра рыболовства и шелка, а вверенный сему носителю медальон следовало незамедлительно вручить министру Деванангалу из Каланади. Карим-бхай, всегда готовый услужить Суману-Коти, всегда следующий за ним тенью, ухитрился приложить королевскую печать к пустому листу пергамента, а потом незаметно вернул ее снисходительному господину.

Пока човкидары изучали письмо, Амир бросал настороженные взгляды на край Чаши. Он как мог старался не выказывать нервозности, но, Врата, не мог сдержать дрожи в пальцах или не расчесывать нервно пятерней волосы. Столь многое зависело сейчас от сущих пустяков, совершенно обыденных прежде событий.

Наконец човкидар щелкнул пальцем по пергаменту, поцокал досадливо языком и вернул письмо:

– Проходи.

Амир обогнул его и взобрался по ступеням на помост Врат.

– Хо! – гаркнул вдруг човкидар.

Амир застыл.

– Что, сагиб?

– Ты черный перец забыл. – Стражник протянул ладонь, на которой лежала щепотка милагай тул.

Легкий порыв ветра пронесся у них над головой, и Амир счел это за добрый знак.

– Ах да! – выпалил он. – Прошу прощения.

Он взял у човкидара черный перец и снова поднялся на пьедестал как раз в тот миг, когда издалека донесся крик. Амир резко повернулся. К Вратам бежали с полдюжины стражников, и во главе их безошибочно угадывался Хасмин, размахивающий командирским жезлом.

Сердце молотом заколотилось у Амира в груди. Покров под аркой кружился, как смерч, приглашая войти. Серый камень, загадочный и непроницаемый, был готов поглотить его.

Он стряхнул с руки черный перец. Човкидар закричал. Амир откупорил склянку в медальоне и насыпал на ладонь олум. Стражник снова прокричал его имя, выставил вперед пику и стал взбираться по ступеням.

Средство должно сработать. Должно сработать.

Никогда в жизни Амир не молился Устам, только проклинал их как мог. Но теперь это не помешает, подумалось ему. Он бросил на завесу Врат олум и, когда острие копья човкидара уже устремилось к нему, прыгнул в арку.