Пятнадцать фонарей

Я как будто в первый раз видел свой телефон. Сидел и смотрел на него. На экране светилось сообщение от Даши Бобычевой:

«Дим, пойдешь со мной гулять вечером? Очень надо!»

Очень надо. Это как? С чего вдруг Даше стало от меня что-то надо? Я пролистал нашу переписку. Кинь домашку, что по географии задали, ты уже презентацию начал делать? Это тогда нам проект задавали. В парах. Даша даже ко мне приходила. Домой.

– Твои, – спрашивает, – книги?

– Мои, – говорю.

– Я у Стругацких читала «Пикник на обочине». Мне понравилось.

Положила книгу на стол. Мне захотелось тут же взять книгу в руки. Но я не взял.

Ну вот опять сообщение.

«Дим, ну не молчи! Я же видела, что ты прочел. Ну пожааалуйста». Умоляющий смайлик. Что вообще происходит?

«Хорошо», – ответил я.

Девять благодарных смайликов. «В 22:30 в парке».

Вечером. В парке. Вдвоем с Дашей. Во вселенной что-то напутали?

«Ок».

Достал учебник по истории, попытался прочесть параграф. Ничего не запомнил. Потом прочту. Пойду до магазина, куплю молока.

Пришел в двадцать два пятнадцать, сел на лавочку. Мама удивилась, что так поздно гулять. Но когда сказал про Дашу, заулыбалась. Ей нравится Даша. Умная, говорит, девочка, целеустремленная.

Даша пришла к половине. В белой толстовке, джинсах, кроссовках. Увидела меня, обрадовалась.

– Дима, ты мой герой, – говорит, – я знала, что ты придешь.

Конечно приду.

И давай объяснять. Она, оказывается, новый пост задумала. Про освещение в городе. Посчитать, сколько фонарей горят на центральной улице.

– Посчитать? – переспрашиваю.

– Ага, прям посчитать. Сколько всего и сколько из них работают. Я сказала родителям, что с тобой иду гулять, иначе бы не отпустили.

– Охранять тебя надо? – спрашиваю.

– Составить компанию.

– Давай составлю, – говорю.

Даша умеет общаться. Наверно, это у нее из-за журналистики, а может, вообще такая категория людей есть. Они умеют слушать, умеют задавать вопросы. Она у меня про плавание расспрашивать стала, про соревнования.

– Ты на области первое место занял – и молчишь! – говорит. – Почему я про тебя до сих пор не написала?

Я пожал плечами – что такого-то? Кому интересно? А она дальше вопросы задает, и получается, что на самом деле интересно. Про Дэна, Тиму, других пацанов из нашей секции. Сколько тренируюсь, когда заниматься начал. Есть у тебя, говорит, примета какая-то или талисман для соревнований? Подумал и признался ей, что в раздевалке обязательно оставляю осколок стекла. С моря привез, давно еще. Мы с мамой ездили. Он не острый, его вода закруглила. Не знаю, почему талисман, мама так сказала тогда. Нашла мне его на берегу и говорит – это твой счастливый осколок. И правда счастливый оказался, с ним всегда лучше выступаю.

Думал, Даша смеяться будет, а у нее – восторг.

– Это же такая интересная деталь! – говорит. – Все! Решено! Будет материал!

Тут я тоже решил узнать. Я давно хотел, но не знал как. А здесь все само вышло.

– Как там с твоей журналистской сменой?

– Представляешь, – говорит, – как злилась Людмила Фаридовна, когда я прошла?

Глаза у нее заблестели, эмоционально заговорила, быстро. От всей души. Мне нравится, когда она так увлекается. И я тоже обрадовался. Потому что все получилось. Значит, Света все сделала. Света – это жена маминого брата. Тетя моя. Но она просит называть ее Светой. Света в гороно работает. Когда все это с Людмилой Фаридовной случилось, я попросил Свету: «Свет, проверь Дашину заявку в лагерь». Света проверила и говорит: «Знаешь, а заявка-то в черновиках лежала». Вот так. Значит, не зря Людмила Фаридовна… Плохо это – вот так, за спиной.

Мы уже дошли до рынка. Пятнадцать фонарей насчитали из тридцати. Темно совсем стало. И вдруг я его увидел. Если бы с Дашей не разговаривали, раньше бы заметил. У меня на таких людей как детектор внутри срабатывает. Издалека вижу. А здесь отвлекся.

– Девушка, какие у нас волосики зелененькие, – лыбится своей пьяной мордой, – дайте потрогать?

– Не ваше дело, – огрызается Даша, а этот все ближе, банка пива в руке покачивается.

– Нехорошо старшим дерзить, – щурится, качает красной рожей.

– Девушку оставь, – говорю и Дашу назад отодвигаю.

С этим справлюсь, если надо будет. Главное, чтобы Дашу не задело.

– Проблемы какие-то, молодежь?

А вот это уже плохо. Боров улыбается, а глаза нехорошие. Этот практически не пил. Третий худой, но жилистый, и у него в руке стеклянная бутылка.

– Больно ты смелый, малой, – говорит боров.

– Отстаньте! – вдруг вскрикивает Даша и хватает меня за руку. Я не сразу реагирую, и ее ладонь соскальзывает. Я вижу, как она убегает.

Я наконец стартую за ней, а за спиной слышу, как матерится боров, и мимо пролетает бутылка. Я нагоняю Дашу быстро, хватаю за руку, кричу: «За мной!» Надо к мосту у речки.

Слышу, что боров быстро сдулся, а вот жилистый бежит за нами.

Мы несемся к мосту, тут темно, ни одного фонаря. Когда сворачиваем за угол стоянки, я дергаю Дашу вправо, утаскиваю за камыши. Здесь узкая тропка, ее в темноте не видно. И днем-то не видно, случайно наткнулся. Иногда здесь путь срезаю.

Мы упираемся в деревянный забор, и я прижимаю Дашу к себе, чтобы жилистый не заметил ее белую толстовку. Слышу его топот на бетонном мосту. Пробегает вперед, матерится, тормозит, плюет. Даша крепче прижимается ко мне, я чувствую, как колотится ее сердце в районе моего солнечного сплетения.

Потом слышу, как стучит доска у основания моста, потом шуршит гравий. Жилистый ушел. Я знаю это, а Даша не знает. Я выдыхаю. И тут я вдруг понимаю. Мои пальцы лежат у нее под толстовкой. Я не заметил, когда прятал ее, а теперь мне кажется, что моя рука горячая как кипяток. Три пальца на джинсах, а два пальца – указательный и большой – на животе. Кожа у нее холодная. Я не знаю, поняла ли Даша. Она поворачивает голову и макушкой слегка проводит по моей щеке. Ее волосы пахнут как речная вода, только сладковато. Мы просто стоим, и я понимаю, что надо убрать руку, но не могу. Она приклеилась, от нее идут волны тепла.

– Ушел вроде, – говорю я. Голос получается хриплый.

Даша молча кивает.

Сейчас нужно быстро убрать ладонь и сделать вид, что ничего не произошло. Но я вообще не контролирую себя. Я провожу пальцами по Дашиной коже на животе, кончики пальцев как наэлектризованные. Даша вздрагивает. Я все-таки убираю руку. Я сейчас задохнусь.

Она осторожно отодвигается и говорит:

– Пойдем?

– Пойдем, только другой дорогой, – говорю.

Мы идем до ее дома. Даша больше не спрашивает про соревнования. Мы молчим. Даша открывает дверь в подъезд и говорит:

– Спасибо, Дим. Если бы не ты, не знаю, что было бы.

Она смотрит на меня странно. Она очень красивая!

Я говорю:

– Не за что. Пока.

Потом еще говорю:

– Будет о чем написать.

Она улыбается. Своей прежней улыбкой, и мне это нравится. Она кивает. Мы как будто долго были под водой и наконец вынырнули на поверхность. Вдохнули.

– С тебя интервью, – говорит она.

– Хорошо, – говорю я. – Только без погонь.

Это несмешная шутка, но мы оба смеемся. Даша уходит в подъезд. Я стою у двери.

Не гринписовка

Да, родители смирились не сразу.

– Я не отдам целый балкон под мусор! – заявила мама.

– Это вторсырье, – возразила я. – И раз в месяц я буду относить его на точку сбора.

– Балкон под стаканчики от йогурта! – не сдавалась мама.

– У нас ведь два балкона, – настаивала я.

А папа ничего не доказывал и не спорил. Он просто выкинул накопленное вторсырье, пока я была в школе. Такого я, честно, не ожидала. Это мама может психануть, но чтоб папа… Это было низко, это было нечестно. Это было подло! Я объявила папе бойкот. А вторсырье стала складывать в свой шкаф.

– Яся, прекращай этот цирк, – говорила мама.

– Это не цирк, – отвечала я и шла к себе в комнату с башенкой пластиковых баночек или рулетиком полиэтиленовых пакетов. Да, я была настроена бороться до последнего.

Но бороться не пришлось. Через три дня ко мне подошел папа.

– Поговорим? – спросил он.

Мы сели на диван.

– И что, это действительно для тебя так важно?

– Да, – ответила я.

– Да это все потом на одну помойку!

– Нет, – сказала я. – Это волонтерское движение. Все идет на переработку. Если хочешь, я скину тебе группу, там отчеты за последний год.

Папа вздохнул.

– Может, лучше в Гринпис^[1] вступишь?

– Гринпис больше не работает в России, – ответила я. – И это совсем другое.

Мне хотелось объяснить папе, что значит – «другое». Но я правда не знала как.

Меня и раньше это грызло. Что мы вот так все выбрасываем. Все эти фото гигантских свалок, пластика в океане. Я даже относила крышечки от бутылок в специальный контейнер у школы. И на улице – ну вот как можно идти и кинуть мусор себе под ноги?

Но в прошлом мае… Вот на самом деле, ничего же особенного не произошло. Но как-то… В общем, у нас с Настей есть свое место в городском бору. Оно в стороне от экотропы, и поэтому туда мало кто ходит. Там лежит старая поваленная сосна, а вокруг растет молодняк. Из ее шишек, наверное. В младших классах мы там играли в заколдованный лес, а сейчас просто иногда приходим. И вот год назад мы пошли туда отметить начало каникул, сладостей всяких купили, взяли Настин плед, а там… Там свалка. Несколько больших порванных мешков. Куча бутылок, одноразовой посуды, объедки, влажные салфетки. Уродство, уродство, уродство! Вот тогда меня и переклинило окончательно. А что было дальше, вы знаете.

Конец ознакомительного фрагмента.