Глава 8

Утром нас подняли еще затемно. В окно не пробивалось ни лучика свете. Анжела, очевидно, по старой привычке, начала было лягаться, потягиваться и ныть:

-– Отстаньте от меня все-е-е… я спать хочу-у-у!

Однако нытье ее не увенчалось успехом. Женщина, которая звала нас барышнями и обслуживала, повела себя совсем не так, как тихие и верные служанки в дамских романах. Она резко сдернула одеяло с меня и сестры, ловко задрала ей сорочку и отвесила звонкий шлепок по голой заднице. Этот шлепок заставил и меня, уже сидящую на постели, быстренько протереть глаза. А мгновенно заткнувшаяся сестрица лихо вскочила с кровати.

-– Это еще что за капризы, барышня Ангела?! Чай не в королевских хоромах воспитывались. Неужто вам монахини этакое дозволяли? Или вы что, промеж себя порешали, что батюшка помер и на вас теперь управы нет? – старуха строго глянула на меня и притихшую Анжелку и, поджав губы, осуждающе покачала головой. – Вот как приедем, я госпоже баронессе-то все обскажу! Вздумали над старой Луизой шутки шутить, – укоризненно добавила она. И скомандовала: – Быстро собирайтесь, не то голодные весь день будете.

Я толкнула босой ногой оторопевшую Анжелку, напоминая ей о нашем договоре. Но та, похоже, все еще не могла прийти в себя от выговора. Луиза в это время поставила на стул плошку с водой и таким же ворчливым тоном продолжила:

-– Умывайтесь быстро!

Мне пришлось ухватить сестру за локоть и нашептать ей в ухо:

– Скажи ей, что я головой ударилась… И про память скажи…

Кажется, только сейчас одуревшая от утреннего события, Анжела пришла в себя:

-– Луиза, Ольга вчера упала и головой стукнулась. Очень сильно стукнулась. Даже меня сперва не узнала!

Луиза с подозрением оглядела меня, сняла с плеча полотенце и кинула на стол рядом с миской, скомандовав Анжеле:

-– Вы, барышня Ангела, умывайтесь.

После этого она подошла ко мне, прихватив одну из свечек со стола. Внимательно, держа огонек между нами, осмотрела мое лицо, ворча как бы про себя:

-– Видеть вы меня, барышня, видите… Ноги не трясутся, стоите сами. Может, голова болит? – и она постучала мне по виску сухим пальцем. Так, как опытная хозяйка стучит по арбузу, проверяя спелость. От неожиданности я дернулась, и служанка, неодобрительно нахмурившись, ворчливо спросила: – Голова, что ль, болит?

–– Не сильно болит, только все как в тумане. Я даже сестру не сразу узнала.

–– Не сразу… Эка невидаль! Ну-ка, барышня Ольга, скажи мне: не тошнить ли?

–– Нет, не тошнит. Только все как чужое. Даже отца вспомнить не могу.

Служанка, кажется, чуть поколебалась, но потом вынесла решение:

-– От к вечеру домой возвернемся, пущай госпожа баронесса сама порешает. А на лекаря у меня денег нетути.

Заметив, что Анжела так ничего и не сделала, растерянно застыв возле миски, старуха заворчала на нее:

-– Барышня Ангела, это сколько же вы возюкаться будете?! Чай барышне-то Ольге тоже помыться надобно.

Тут дверь в комнату распахнулась, и с большим подносом наперевес вошла еще одна женщина в похожей простецкой одежде, помоложе и потолще Луизы. Именно ей старуха и начала жаловаться:

-– Полюбуйся-ка на них, Бруна, одна головой треснулась. Говорит: не узнает никого. Вторая умыться сама не может: все ждет чего-то. Это за что ж мне к старости этакое наказание!

Впрочем, сильно долго жаловаться она не смогла, неожиданно в ее нытье вмешалась сестра:

-– Знаешь, Луиза… – как-то очень задумчиво сказала Анжела. Я насторожилась, потому что ничего хорошего от сестрицы не ждала. Но окончание ее фразы мне очень-очень понравилось. – Как приедем домой, я, пожалуй, мачехе-то расскажу, почему мы на день в пути задержались. Пусть она сама с тебя спросит, чем таким важным ты занималась, что чуть не убила нас в трактире. Или ты думаешь, что мы обе память-то потеряли?

В голосе сестрицы прорезалась привычное злорадство, а Луиза как-то суетливо принялась оправдываться:

-– Да ведь, барышни миленькие, какая моя-то в том вина?! Христом Богом вас прошу, давайте-ка мирно соберемся, да тихонечко в путь и тронемся.

–– Тронемся, но ты, Луиза, все, что сестра спрашивать будет, подробно расскажешь. У нее голова не просто так закружилась, а после того, как мы с ней здесь чуть не умерли. А я уже устала на ее вопросы отвечать! Я и сама от угара до сих пор больна!

Бруна, все это время столбом стоявшая в дверях, торопливо прошмыгнула в комнату и начала составлять с подноса плошки с парящей кашей, приговаривая:

-– От туточки, барышни, я вам в кашу медку добавила и молочка! Сейчас откушайте тепленького, а я вам в дорогу еще и пирогов соберу. Только вы уж хозяину на недосмотр-то не жалуйтесь! Видит Господь, случайно это все получилось!

Самое противное, что умываться нам пришлось из одной миски. Где-то я уже читала, что в отличие от России, где воду было принято сливать из кувшина, в Европе так и мылись: в одном тазу и руки, и лицо, и все остальное. Потому и я, и сестрица просто намочили ладони, протерли лицо и брезгливо вытерлись не слишком чистым полотенцем.

-– Как бы нам конъюнктивит какой не подцепить, – недовольно буркнула на русском Анжела. Это был редкий случай, когда я от всей души согласилась с ней, но все же шепнула:

–– Не думаю, что нам следует на своем языке говорить. Заметят, решат еще, что мы заклинания шепчем. Ты ж видишь, они совсем темные, как в средние века.

Толковые мысли имеют особенность быстро подтверждаться. Почти тут же, недоуменно переглянувшись с Бруной, Луиза спросила:

-– Это по-каковски вы говорите-то, барышни?

–– Это нас в монастыре научили, – ехидно ответила Анжела. – Такая молитва специальная, утренняя, чтобы Господь благословил.

Поверили или нет, не знаю, но переглядывания служанок закончились. Луиза помогла нам нацепить те самые тяжеленные халаты. Мы торопливо позавтракали, пока она и Бруна стаскивали в нашу комнату, вываливая прямо на кровать, кучи какой-то одежды. После завтрака женщины принялись одевать нас, и это, можно сказать честно, была совсем не легкая работа.

Сперва с нас сняли халаты и ночнушки, благо печку уже растопили, и в комнате было не так прохладно. Затем одели те самые коротенькие сорочки из сундука прямо на голое тело. Работали Бруна и Луиза почти синхронно. Было понятно, что процесс им вполне привычен и отработан до мелочей.

Потом натянули вязаные простые чулки чуть выше колена, а сверху вторые, уже шерстяные. Закрепили тугими лентами сверху, плотно замотав вокруг ног. Затем последовательно, одну за другой, нацепили две юбки: одна чуть длиннее колен, из тонкого ситца или чего-то похожего, вторая из тяжелого толстенного сукна и длиной до середины икр. Потом одели что-то вроде тонкого шерстяного свитера в обтяжку с рукавами до локтей и большим вырезом. Затем беленую плотную блузу из льна с длинными рукавами. И только потом на все это барахло – тяжелое платье из мягкой шерстяной ткани. Но эта была еще даже не середина процесса…

Бруна метнулась за дверь и принесла две пары тяжелых огромных сапог с мехом внутри. На каждую из нас нацепили еще по паре шерстяных носок и только потом натянули сапоги. Служанки долго возились, подгоняя ремешки на голенище. Ширина голенища именно так и регулировалась – тремя ремнями. В расстегнутом виде сапоги просто свалились бы с нас.

Следом на каждую накинули шерстяной платок, огромный и неприятно пахнущий, и, скрестив концы его на груди, завязали узлом на лопатках. Еще один тонкий платок повязали на голову по-деревенски. И только потом нацепили что-то вроде кроличьих меховых капоров с пришитыми к ним пелеринами. Между тем ни трусов, ни панталон так и не появилось.

Мы с сестрой беспомощно переглядывались, не понимая, как в этом всем можно двигаться. Под всей кучей одежды мы обе оставались голозадыми. Кроме того, нам становилось жарко.

Последним штрихом стали совершенно неподъемные тулупы в пол. Поверх тулупов, где-то в области талии, нас опоясали кожаными ремнями и стянули всю эту груду шмотья.

-– Пойдемте, барышни миленькие. Пойдемте, – ласково приговаривала Бруна. – Я вас в возок посажу, а Луиза сейчас быстренько и оденется.

За дверью раздались тяжелые шаги. И басистый мужской голос произнес:

-– Я за вещами пришел… Входить, что ль?!

Бруна распахнула дверь, и мы с трудом протиснулись мимо огроменного бородатого мужика в таком же, как у нас тулупе, только нараспашку.

– Доброго утречка, барышни, – пробасил он.

– Доброго… – нерешительно ответила я, а Анжела что-то невразумительно буркнула.

Служанка провела нас по длинному коридору с несколькими дверями. На стене в кованом бра вяло горела единственная свеча. Потом мы спустились по узкой неудобной лестнице со второго этажа и попали в темное помещение со столами, где слабо мерцал один единственный источник света. Тут эта самая Бруна подхватила с одного из столов шерстяной платок, накинула себе на плечи и двинулась в конец помещения. Вывела, наконец, на улицу, освещая нам путь каким-то старинным светильником: стеклянным шаром, оплетенным медной сеткой.

-– Мама дорогая…! – первый раз за всю жизнь наши мысли с сестрой сошлись полностью и абсолютно.

На улице стоял довольно сильный мороз, а в деревянные открытые сани с облезлой краской, припаркованные прямо у выхода, были впряжены две большие мохноногие лошади, фыркающие и пускающие ноздрями облака пара. Дно саней устлано толстым слоем сена, а лавка покрыта вытертыми войлочными подушками, расплющенными от долгого пользования.

Именно туда, подталкивая обеих в спины по очереди, Бруна нас и впихнула. На втором сидении лежало что-то вроде громадного мехового пледа, сшитого из разнообразных клочков и кусочков. Накинув эту тяжесть нам на колени и с уетливо подтыкая его под ноги, служанка приговаривала:

-– От, так и хорошо! От, так и тёпленько вам будет!

Глава 9

К замку мы подъехали уже в полной темноте. Это еще хорошо, что не было метели. Я не представляю, как возчик, которого звали Берг, ориентировался в этих заснеженных полях.

Конечно, была более-менее наезженная дорога, но за целый день при таком морозе мы видели людей только три или четыре раза. Попалась нам навстречу очень интересная повозка-коробка на полозьях и с трубой на крыше, из которой валил дым. Карету-коробку сопровождали шестеро всадников на конях, укутанных так, что различить телосложение их было совершенно невозможно. Чтобы пропустить этот отряд, Бергу пришлось загнать наших коней в снег на обочине. А потом, когда они проехали, слезать с облучка и выводить коней на дорогу вручную.

Еще дважды попадались нам крестьянские телеги, которые сами уступали нам дорогу. И один раз где-то вдалеке Анжела увидела всадника. Но сумерки уже опускались так плотно, что ни я, ни она не были уверены, что нам не мерещится.

Первую часть пути мы разговаривали с Луизой довольно бодро. Она, закутанная в почти такой же тулуп, как и мы, сидела лицом к нам и с подозрением косилась на Анжелу. Сестрица делала бровки домиком и вид, что у нее болит голова. И только потому она не принимает участие в беседе и не спешит мне объяснить всем известные вещи.

Я узнала неожиданную деталь: фамилия покойного барона была точно такой же, как и у нас на Земле – Ингерд. Мы переглянулись, и я пожала плечами: подумаешь, простое совпадение. Анжела и я были дочерьми барона Ингерда от первого брака.

Мать наша умерла от зимней лихорадки, когда мне было около восьми лет, а Ангеле – десять. И барон вскоре женился вторично. Новая жена подарила ему долгожданного сына. На радости, желая угодить мачехе, папаша отправил нас с сестрой в монастырский приют для благородных девиц.

Там нас учили шить и вышивать, готовить и вести хозяйство, а также слушаться мужа и читать молитвы. Мы с сестрой вновь переглянулись: даже я не умела шить толком, а уж Анжелка-то и подавно никогда иголку в руках не держала. Нам обеим было страшновато и тоскливо. Под клочкастым пледом Анжелка нашла мою руку и крепко стиснула, показывая глазами на Луизу и как бы говоря: «Расспрашивай ее дальше». Сама она с изможденным видом склонила голову набок и прикрыла глаза, показывая, как дурно себя чувствует. А я продолжила задавать служанке вопросы, периодически делая вид, что что-то вспоминаю.

У нас будет две недели на то, чтобы сшить себе пристойное приданое, а потом меня и сестру отправят в столицу Кингсбург. Страна наша называется Райзергрунд, что, по словам Луизы, означало Счастливая Земля.

Через пару часов болтовни я чувствовала себя абсолютно замученной и замерзшей. У Анжелки тоже побелели щеки и нос. Боясь обморожения, мы не придумали ничего лучше, как целиком залезть под этот самый меховой плед. Стало немного теплее, зато мы почувствовали, как дико воняет эта меховая тряпка.

Впрочем, выбор был невелик: или нюхать гадость, или морозиться, сидя на скамейке. Думаю, от смерти нас спасло только то, что сам замок находился от трактира не так и далеко. Лошади трусили неторопливо, и вряд ли мы проехали большое расстояние. Периодически мы выныривали из вонючей груды меха, чтобы подышать свежим воздухом, но холод стоял собачий, и мы быстро возвращались назад.

В отличие от Анжелы, которая еще в школьные годы успела объездить со своим отцом и мамой половину мира, я почти нигде не бывала. На каникулы мама отправляла меня к моему родному отцу. Именно потому наша реакция на замок была совершенно разной. Если мне он показался удивительно уютным и красивым, то Анжелка только брезгливо сморщила нос и фыркнула.

Разумеется, в художественной школе я видела и картины, и репродукции, и фотографии различных дворцов и замков. Я понимала умом, что вот этот, реальный, достаточно скромен. Но массивные стены из серого, посеребренного инеем камня, мерцающие внутри за стеклами огоньки свечей и необыкновенно толстые, похоже, дубовые двери произвели на меня неизгладимое впечатление. Это был реальный и настоящий замок, все недостатки которого скрадывал сумрак.

Замок покойного барона Ингерда

Двери распахнулись, оттуда вышли люди. И нас с сестрой, уже плохо чувствующих свои тела, почти втащили в тепло и уют жилого помещения. Освещение в нем было очень слабым: два стеклянных фонаря со свечками внутри. Лица женщин немного терялись в темноте. Все они были одеты в платья, похожие на платье Луизы, только чепцы были немного разные. У молодой женщины из-под белой нашлепки на голове видны были рыжеватые волосы. Вторая, пожилая волосы свои прятала более тщательно.

Обе они говорили торопливо, иногда перебивая друг друга, за что лично я была им благодарна: у нас не было возможности вставить слово. Поэтому мы с сестрой только согласно кивали головами да периодически угукали и соглашались со всем. Тут же в прихожей в углу, неуклюже возилась промерзшая Луиза, скидывая с себя бесчисленные платки и жилетки.

-– Ой, барышня Ангела! Экая вы красавица выросли! – это говорит та, что постарше.

–– Да и барышня Ольга прямо похорошела! Пора птичек наших замуж выдавать! – вторит ей молодая.

–– Не болтай лишнего, Иви! Госпожа баронесса сама разберется, кому замуж, кому куда.

По узкой каменной лестнице мы поднялись в верхнюю часть дома. Судя по дверям в коридоре, здесь было несколько комнат. Нас затолкали в одну из них, где в печи яростно гудело пламя и было, пожалуй, даже жарко. Впрочем, мы настолько промерзли, что, казалось, никогда не согреемся.

Та служанка, что помоложе, торопливо проговорила:

-– Смотрите-ка, барышни, комната совсем такая, как и раньше была! Госпожа баронесса даже шторы ваши детские разрешила повесить. Да вы садитесь, садитесь! Устали, поди, в дороге? Сейчас я вам ужин спроворю, да взвару горяченького с медом принесу. Отогреетесь, отдохнете с дороги, а завтра уже с госпожой и повидаетесь. Сейчас она отдыхать ушла, – говорливая служанка убежала, и наступила тишина.

Сил у нас особо не было. Зубы продолжали выбивать мелкую дрожь, и внутри все еще подрагивало от холода.

-– Слушай, раз это наша детская, мы тут все знать должны, – проклацала сестра, потирая красными от холода ладонями предплечья.

Я стояла в такой же позе, обнимая сама себя и пытаясь согреться.

-– Давай сперва в себя придем, потом будем осматриваться.

–– А кровать-то в комнате только одна, – недовольно заявила Анжела.

–– Если ты чем-то недовольна, можешь пойти и пожаловаться госпоже баронессе, – язвительно ответила я.