Только тут я поняла, что забыла. Сначала испугалась, а потом сообразила, что это всё, это – моя победа. Не было ни скандала, ни обыска, ничего. И на следующий день впервые накрасилась дома. Страшно было, но он больше ничего мне об этом не говорил.

Выползаю из комнаты. Куртка на вешалке, ботинки аккуратно стоят на этажерочке, тряпочка, которой он их протирает, помыта и на своём месте. Это хорошо, это значит, Витя в настроении. Мне хочется поделиться, не каждый день же такое.

– Виктор, здравствуйте! Я работу получила.

Он сидит перед телевизором на кухне, мама уже суетится с ужином.

– Поздравляю! На продлёнке? – Только тут отводит глаза от телевизора.

– Третий класс, да. Там ещё испытательный срок, правда, но уже всё оформили, с трудовой.

– Ну ты уж постарайся. Хотя я вообще не понимаю, как ты с институтом будешь это совмещать. Вот что тебя дёрнуло? – Он заводится, пока говорит, и я уже жалею, что вышла. – Будешь же потом всё лето одни хвосты разгребать, если не выгонят ещё. Бабушка твоя, Валентина Степановна, постоянно рассказывает, что отчисляют ребят. Мы тебя плохо содержим? На хрена вот полезла?

Бабушка моя, та, что не любимая, Валентина Степановна – помощник завхоза и затычка в каждой бочке.

– Виктор, я же объясняла…

– От отца тебе вроде тоже нет-нет да и перепадёт что-то. Машину же купила как-то и без этого?

– Виктор, вы же знаете, это кредит. – Оборачиваюсь на маму: ну же, поддержи.

– Витя, пускай попробует, пускай. Может, и получится, что ж плохого, пускай работает ребёнок, лучше же, чем мотаться неизвестно где.

– Да пускай работает, я ж ничего не говорю. Учёбу только пусть не забрасывает. – Он снова уже отвернулся к телевизору.

Лучше б не выходила.

– А тут вторая учительская, тут уже такая, неофициальная, чай-кофе-потанцуем, это уже сюда. Если с обеда что вкусное дети не доели, сосиски там или котлетки такие, знаешь, говяжьи у нас Люба делает, с укропчиком, – это сюда приноси, здесь потом за чаем всё с девочками съестся. Ну и если что-то такое… Сама понимаешь, про детей или про кого-то из учителей… Это тоже лучше здесь. В той учительской разные люди, в старшей школе вообще все в основном такие… Ну знаешь, сами по себе. И гордые очень, всё-то они знают, как правильно, методиками обвешались, и мы им не чета. Мало ли чего потом родителям скажут или Муравью. Ты не подумай, директор у нас мужик хороший, он перед родителями всегда за нас, но может и поорать иногда, особенно если у них с его Лерой там нелады.

– У него же Юля там?

– Да тьфу на тебя, Юля у неё. Юля наша девочка, умница, это секретарь. А я тебе про девицу его говорю.

Понижает голос, берёт меня за локоть и придвигает ближе своё лицо. Морщинки у её глаз разлетаются к вискам картой метрополитена, и сквозь сильный запах духов проступает печальный капустный вкус. В уголке у переносицы, где-то в районе Тургеневской, собрался чёрный комочек от туши. Оказывается, впервые за два с половиной часа инструкций и экскурсий она говорит о чём-то, что её действительно трогает. И из стареющей классной руководительницы она вдруг превращается в ребёнка, тянущего меня за рукав, чтоб показать свой тайник с сокровищами:

– У него ж Лера эта, они уж года три, наверное, живут вместе. Уж я не знаю, где он её откопал, но от жены-то он из-за неё и ушёл. А самое-то, самое главное не сказала! Двадцать семь лет ей, представляешь! Двадцать семь! У него ж дочке двадцать девять, а этой двадцать семь. Дочка, конечно, когда узнала, говорят, скандал закатила…

– А кто говорит?

Теряется, как будто немножко даже обижается на мой вопрос. Хотя, в самом деле, вряд ли он сам рассказал? Вот кто это говорит, как об этом стало известно всем?

– Ну кто, кто… люди всё знают. У нас тут такой коллектив, все как на ладони, всё-таки каждый день бок о бок сколько лет уже, все как облупленные. Кого муж бьёт, у кого дочь гулящая, у каждого свои какие-то… моменты. Как говорится, все не без греха. У тебя-то есть кавалер?

Интересно, если я скажу, ну например, что есть сразу два, сколько дней уйдёт на то, чтоб об этом знал весь второй этаж? В старшей школе, на третьем, видимо, не так беспокоятся о семейном благополучии коллег.

– Нет.

– Ну ничего, ничего, молоденькая совсем ещё. У вас там в педе совсем, поди, мальчиков нет?

– Немного, конечно. Мальчики в основном у физиков и у физруков.

– Ну физик у нас пожилой уже мужчина, разведённый, конечно, но это мы всяким Лерам оставим. Всё-таки не пристало юной девушке так, чтоб в два раза старше…

– Да я и не ищу, спасибо, у меня учёба, работа теперь, есть чем заняться.

Ох, мне на хрен не упёрлась эта учёба, я вообще не так предпочла бы проводить вечера! Но капустная сводница и сальный физик не упёрлись мне ещё больше. Но Оксане Алексеевне не очень подходит такой ответ.

Почему учителя любят такой яркий макияж? Чтобы дети на них лучше фокусировались? Красное – рот, всё, что из него выпадает, – истина.

– Учёба-работа – это всё хорошо, я вижу, что ты девочка-умничка. Но это всё успеется, надо и погулять, пока молодая. У нас Рома, физрук, хороший мальчик, красивый. И англичан-мужчин у нас двое. Анатолий-то Петрович семейный, а вот у Васильолегыча вроде никого нет. Постарше тебя, конечно, лет тридцать ему. Он человек пьющий, но добрый. И историк у нас молодой в этом году пришёл, Игорь, но тут ничего сказать не могу, не знаю.

– Спасибо, Оксана Алексеевна, буду иметь в виду!

– Ты в виду имей, имей, но из себя тоже не строй. Оно, конечно, пока молодо, надо нагуляться, но в девках тоже засиживаться ни к чему. Вот у нас Татьяна Алексеевна…

В следующий раз я вижу Яна спустя почти неделю. Я иду с детьми вниз по лестнице, он поднимается. Вижу его кудри ещё за два пролёта и сразу узнаю. И только теперь понимаю: всю неделю высматривала.

Он проходит мимо, и я не смотрю, не смотрю, отворачиваю голову – смущаюсь вдруг своего неожиданно обнаружившегося интереса.

Ещё через час вижу его говорящим у раздевалок с одной из учительниц. Снова ловлю себя на странном волнении. Не думала я о нём всю эту неделю, не до того мне было, а вот надо же – смотрю на него через коридор и чувствую, как бурлит от этого у меня в животе. Караулю у раздевалок своих детей и спиной чувствую, как он стоит там.

И вот вечер, уже подхожу к турникетам и вижу его, тоже идущего к выходу. Пытаюсь изобразить лицом беспокойство, хотя не ручаюсь, что выглядит похоже, и начинаю старательно искать в сумке очень нужное ничего. Ничего и не нахожу – как раз к моменту, как он меня догоняет. Выходим на улицу друг за другом. Я иду чуть впереди и краем глаза слежу за ним, чтобы соответствовать его темпу: не сможем же мы долго идти рядом молча.

– Нашли то, что искали?

– Простите?

– В сумочке. Нашли то, что так искали?

Догадался? Так ненатурально выглядело?

– Да, спасибо. – Ну всё. Расправляю плечи, выдыхаю, чтобы не волноваться. Поехали! – А мы, кажется, уже переходили на ты?

– Ты куришь? – Мы выходим за ворота школы, он уже с сигаретой в губах (почему в губах, а не во рту? Красивые какие!).

– Угостишь? – Конечно, я курю. Чего я только не делаю, когда предлагают! Не хотелось бы тут, конечно, вдруг дети ещё, но беру у него сигарету, смотрю выжидательно… Зажигалку протягивает, а не даёт прикурить. Вот и спасибо: по-моему, эта сцена с протянутой зажигалкой всегда выглядит шалависто.

Зажигалка необычная, бензиновая, старая. Кручу в руках, пытаясь разглядеть надпись над потёртым рисунком. Море, гора.

– Гибралтар. Это от отца. – Он хмурится и забирает у меня зажигалку. Закуривает.

– Это такой экзотический туризм или он как-то связан с Гибралтаром?

– Связан. Был.

Прикусываю язык. Это же не тот случай, когда надо говорить «соболезную»? Разве это слово вообще бывает хоть когда-нибудь уместно и не бессмысленно?

– Он работал в посольстве. А я там родился. – И уже опять ни тени хмурости на лице – наоборот, улыбается, будто в игру приглашает. Это вроде бы пауза для вопросов, но ещё пару минут назад я не поручилась бы, что Гибралтар – это страна и там даже роды принимают.

– И давно ты в России?

– Почти всю жизнь на самом деле.

Очевидно, что это должно быть около Гибралтарского пролива (и то, есть же эти парадоксальные Вашингтоны). Но сверху или снизу? Звучит не по-арабски. Чья-то колония, наверное.

– Значит, ты ведёшь продлёнку? Сколько тебе лет?

– Девятнадцать. – Я хочу спросить его тоже, но почему-то стесняюсь. Что-то есть в его интонациях такое, что заставляет меня чувствовать себя не просто младше (вблизи почему-то понятно, что разница у нас лет семь, вряд ли больше), а как-то… ниже рангом, что ли. Я вот так же с учениками говорю. Это… снисходительность?

Я докуриваю, и он сразу протягивает мне ещё одну. Внешность модельная, конечно! Карие глаза ещё темней волос – это специально у него так, для пущего эффекта? Косой шрамик на левой щеке – единственная неточность. Очень неприятно, но очевидно: он отлично знает, до чего очарователен. Ч-ч-ч-ч… не моя это остановочка.

– Как тебе школа? – Надо же что-то спрашивать, ненавижу тишину.

Он ухмыляется:

– Это временное явление. Честно говоря, я абсолютно не планирую надолго задерживаться на этой ступеньке. Но дети мне нравятся больше взрослых. В них тоже уже полно гнильцы, но они ещё не очень умеют её скрывать, и это как-то честнее.

Неожиданно. Ни тебе «цветы жизни», ни «наше будущее». Хотя, наверное, я понимаю. И говорю:

– Мне сегодня мальчик без зазрения совести сдал своего соседа по парте с его глупой матерной записочкой. Прямо выкрал у него из портфеля и принёс мне улику. Да, пожалуй, так. Взрослые делают это прикрываясь какими-то мотивами, оправданиями. А дети – на чистом энтузиазме. Вообще, мне кажется, материться так нелепо могут только третьеклашки и телефонные мошенники.

Он смеётся и смотрит на меня с любопытством. Наклоняет голову набок игриво:

– А с тобой будет повеселее в этой поганой школе.

– Подвезти тебя? – произношу быстрее, чем успеваю подумать, как это будет выглядеть.

Он улыбается и кивает. Чувствую себя, будто в шахматах сделала глупость и мучительно долго ждала, чтобы убедиться: соперник не заметил.

Ну и здорово, ну и хорошо, не хочу домой.

Мы идём к машине, и я думаю, что, наверное, кажусь людям смелей, чем есть. На самом деле я сама ведь удивляюсь, откуда берётся наглость на такие вот предложения, на все эти штуки, которые я говорю неожиданно для себя самой. Всё это ведь просто потому, что говорю я быстрей, чем думаю.

Он открывает дверь, садится, захлопывает – всё это очень уверенно, как в такси, а не: «Ой, извините, спасибо, не надо, я как-нибудь сам, ну хорошо, спасибо, спасибо».

Почему я даже не подумала: вдруг он маньяк? Почему он не подумал, что я маньяк? Ведь даже не попытался отказаться!

– Откуда машина у такой молоденькой девушки?

– Угнала, а хозяина съела. Страшно?

Он резко поворачивается ко мне, наваливается на подлокотник и придвигается совсем близко, так что, оцепенев от ужаса, я вижу лунные кратеры его радужек.

– Нет. – Он так же резко садится обратно, как ни в чём не бывало.

Выдыхаю застрявший в горле воздух. Вот это контрастный душ! Что ты такое, кареглазый?

Мне не хочется, чтоб он видел, до чего сильно напугал меня, хотя вряд ли мне удалось это скрыть хоть капельку. Открываю сумку и снова ищу что-нибудь – выигрываю время, чтобы взять себя в руки. Нахожу, например, утренние леденцы. Будешь? Будет. Фантик, не спросив, по-свойски оставляет в кармашке двери.

До адреса, который он назвал, сорок минут езды. До моего дома ещё столько же. Пристегните ремни. У меня такое чувство, будто происходит что-то очень важное, мне хочется почему-то всё запомнить, всё одновременно ускорить и замедлить.

– Три самых важных факта, которые о тебе нужно знать.

– Вот это подход! – Он ухмыляется и закусывает губу. – Ну хорошо. Давай даже пять. Первое: любимая книга – «Двенадцать стульев». Второе: я стану великим актёром. Третье: перееду в лучший на свете город Лос-Анджелес. Четвёртое: я не даю второго шанса. И пятое: ненавижу кинзу.

– Кинза действительно входит в пять самых важных вещей?

– Ненависть к кинзе определяет меня как личность. Кинза odium ergo sum^[1].

Восторг! Ну просто восторг! Какая умопомрачительная, какая великолепная чушь!

– Как ты стала училкой?

– Ничего интересного. С детства нравилось в школу играть. Но я даже не стала ещё. А ты, получается актёр, да?

– Выпускник Высшего театрального училища имени незабвенного Михаила Семёновича Щепкина к вашим услугам.

– Ну и скоро ли ты станешь великим?

Чувствую плечом чуть затянувшуюся паузу. Отвечает тоном, совсем не соответствующим моему ироничному вопросу, как будто уже не в первый раз приходится говорить очевидное, как будто трёхлетке объясняет, что не надо трогать плиту:

– Мы не шутим об этом. Ясно?

– Ясно.

– Я закурю?

Вообще-то, я не курю в машине, я в принципе нечасто курю. Но говорю «ага», потому что хочется как-то загладить эту неловкость, эту свою дурацкую насмешку в голосе. Ну ведь и правда, с такой уверенностью, с таким подходом разве можно не стать великим?

Он закуривает и продолжает уже прежним тоном:

– Есть один проект, на который я ставлю, скоро кастинг. У меня работает там один знакомый, и звучит это всё довольно перспективно. В любом случае это вопрос времени. – Я чувствую, что он расслабляется, садится удобней в кресле, как будто оно уже и не совсем автомобильное, а вполне себе прикаминное солидное кресло. – Видишь ли, я всегда знал, что получится. С самого детства все говорили, что мне нужно на сцену, вот сколько себя помню. В три года я уже читал наизусть Маршака на табуреточке. В шесть сам мастерил себе костюмы из того, что находил дома. Я шил, сам, представляешь? Устраивал целые спектакли, с разными ролями, с переодеваниями. Я сделал костюм Колобка из подушек и пододеяльника. На мою «Красную шапочку» приглашали соседей. Абсолютно все видели, что я буду актёром! Кроме родителей.

Я слышу недобрую нотку в последних словах, но не могу не спросить:

– А родители?

– А родители… А родители отдали меня в спорт.

– Ого, в какой?

Смотрит на меня, как будто я сказала что-то странное:

– В другой раз. А кто твои родители?

– Эм… мама бухгалтер, папа… – Я мнусь, думая, как лучше ответить, и улавливаю растущее любопытство:

– Так-так?

– Последний раз, когда я спрашивала, официальной версией была строительная фирма.

– Давно он ушёл?

– Даже не знаю точно… В мои четыре он точно ещё жил дома. У него тогда была автомастерская, он брал меня на работу. Потом начались постоянные командировки. К моменту, как я пошла рисовать, это значит в шесть, он уже появлялся раз в месяц на несколько дней.

– Ждала его?

– Не то слово! Мама сделала мне веревочки в коридоре вдоль стен, такие, знаешь, как белье сушить, только вдоль стен. И я делала на них галерею, весь месяц, вешала туда новые рисунки. Папа приходил, покупал билет за настоящие деньги… – смущаюсь вдруг. Нужно ли ему моё такое личное? –  В третьем классе появился отчим.

– И ты его, конечно, ненавидишь?

– С отчимами не бывает по-другому, да? Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать, кто ты.

Интересовало ли раньше кого-то, кто я? Мой первый парень закатывал глаза, когда я говорила о семье, и просил его не грузить.

Но Ян спрашивает так, будто важно каждое словечко, как будто действительно хочет разобраться, понять, всё запомнить. К моменту, как мы доезжаем до его дома, я успеваю рассказать половину своей жизни.

Заморская территория Великобритании, оспариваемая Испанией, на юге Пиренейского полуострова. Соединена с ним песчаным перешейком. Занимает стратегическую позицию над Гибралтарским проливом, соединяющим Средиземное море с Атлантическим океаном. Площадь меньше семи квадратных километров. Население примерно 34 000 человек. Известняковая Гибралтарская скала.

Вот так заканчивается мой вечер.

Леся широко раскрывает рот и зубасто откусывает большой кусок круассана. По рифмующейся с помадой (которую она так бережёт от круассана) вопиюще красной водолазке рассыпается стая крошек. У дядьки за соседним столиком как будто появляется повод наконец-то поразглядывать её грудь. Нет, это не грудь, это самые настоящие груди!

Вкрадчиво, но громко Леся говорит:

– Однажды я отрезала ухо соседу, который пялился на мои сиськи.

Дядька на секунду выпучивает глаза, потом смущается и куда более внимательно и усердно, чем Лесю, начинает изучать дно своей чашки. Подруженька моя стряхивает крошки закольцованными пальцами с неудивительно-красными ногтями и как ни в чём не бывало продолжает рассказывать с того места, на котором принесли круассан:

– Ну и к вечеру уже температура поднялась. Я ему говорю: ты ложись в гостевой, чтоб я тебя не заразила. И ушла спать пораньше. А ночью просыпаюсь, уже часа четыре было, наверное, голова так болела, я сначала даже не запомнила, потом уже посмотрела.

Отхлёбывает кофе, нет, скорее даже не отхлёбывает, а нежно целует кофейную чашку, оставляя на ней помадную подпись.