А тот заявил, отвечая на замечание кардинала:

– Не с таким же, ваше преосвященство, если позволите вам возразить, но с гораздо большим, поскольку госпожа принцесса – вдова Невера. Меня удивляет, что среди нас нашлись такие, кто забыл о глубочайшем уважении, которое они обязаны выказывать госпоже принцессе де Гонзаг.

Шаверни тайком посмеивался.

«Если бы у дьявола были свои святые, – подумал он, – я бы лично отправился в Рим ходатайствовать о канонизации моего кузена!»

Тишина восстановилась. Дерзкий выпад Гонзага, рассчитанный на публику, удался. Не только жена не выдвинула против него четкого обвинения, но сам он украсил себя подобием рыцарского великодушия. Это очко было в его пользу. Он поднял голову и продолжил более твердым голосом:

– Филипп де Невер пал жертвой мести или предательства. Я лишь слегка коснусь тайн той роковой ночи. Господин де Келюс, отец госпожи принцессы, уже давно умер, и уважение закрывает мне рот.

Он увидел, как госпожа де Гонзаг шевельнулась, готовая лишиться чувств, и понял, что и новый вызов останется без ответа. Он сделал паузу, чтобы произнести изысканно-доброжелательным куртуазным тоном:

– Если госпожа принцесса имеет вам что-нибудь сказать, я поспешу уступить ей слово.

Аврора де Келюс сделала усилие, чтобы заговорить, но ее конвульсивно сжавшееся горло не пропустило ни единого звука. Гонзаг подождал несколько секунд, потом продолжил:

– Смерть господина маркиза де Келюса, который, вне всякого сомнения, мог бы представить ценнейшие свидетельства, удаленность места преступления, бегство убийц и другие причины, известные большинству из вас, не позволили уголовному следствию полностью раскрыть это кровавое дело. Остались сомнения, сохранились подозрения, наконец, правосудие не свершилось. Однако, господа, у Филиппа де Невера был, помимо меня, еще один друг, друг куда более могущественный. Нужно ли мне называть имя этого друга? Вы все его знаете: его зовут Филипп Орлеанский, он регент Франции. Кто посмеет сказать, что за убийство Невера некому было отомстить?

Наступило молчание. Клиенты на задней скамье зароптали, слышались слова, повторяемые тихими голосами:

– Это ясно как день!

Аврора де Келюс прижала платок к губам, на которых выступила кровь, настолько сильно возмущение сдавило ее грудь.

– Господа, – продолжал Гонзаг, – я перехожу к фактам, явившимся причиной этого собрания. Выходя за меня замуж, госпожа принцесса огласила факт своего тайного, но законного брака с покойным герцогом де Невером. Вступая со мной в брак, она по всем правилам заявила о существовании дочери, рожденной в этом союзе. Письменных доказательств тому не было: приходская регистрационная книга, разорванная в двух местах, ни словом не упоминала об этом; и господин де Келюс – я опять вынужден упомянуть об этом – был единственным человеком на свете, способным пролить некоторый свет на сей счет. Но господин де Келюс до самой своей смерти хранил молчание. В настоящий же момент никто не может расспросить его, лежащего в могиле. Констатация факта произошла по принесенному под присягой свидетельству отца Бернара, капеллана замка Келюс, который собственноручно делал записи о первом браке моей супруги и рождении мадемуазель де Невер. Я бы хотел, чтобы госпожа принцесса придала силу моим словам, подтвердив их.

Все сказанное им было абсолютно точным. Аврора де Келюс промолчала, но кардинал де Бисси нагнулся к ней, потом распрямился и произнес:

– Госпожа принцесса не оспаривает сказанного.

Гонзаг поклонился и продолжил:

– Ребенок исчез в ночь убийства. Вы знаете, господа, какое неисчерпаемое сокровище терпения и нежности таится в сердце матери. На протяжении восемнадцати лет единственной заботой госпожи принцессы, делом каждого ее дня, каждого часа были поиски дочери. С горечью вынужден сказать, что до сегодняшнего дня поиски госпожи принцессы были совершенно безрезультатными. Ни единого следа, ни единой улики. Госпожа принцесса не продвинулась в своих поисках ни на шаг.

Здесь Гонзаг вновь бросил взгляд на жену.

Аврора де Келюс воздела глаза к небу. Но Гонзаг напрасно искал в ее влажных глазах выражение отчаяния, которое должны были вызвать его последние слова. Удар прошел мимо. Почему? Гонзагу стало страшно.

– Теперь, – вновь заговорил он, собрав все свое хладнокровие, – теперь, господа, несмотря на мое живейшее отвращение, мне придется говорить о себе. После моего бракосочетания при покойном короле парижский парламент по требованию покойного герцога д’Эльбёфа, дяди по отцовской линии нашего несчастного родственника и друга, на совместном заседании всех палат вынес постановление, приостанавливающее отныне (в границах, определенных законом) мои права на наследство Неверов в целях соблюдения интересов юной Авроры де Невер, если та еще жива; я далек от того, чтобы жаловаться. Но это постановление, господа, тем не менее стало причиной моего глубокого и неизлечимого несчастья.

Все удвоили внимание.

Гонзаг взглядом дал понять Монтоберу, Жиронну и всей компании, что настал ключевой момент.

– Я был еще молод, – продолжал Гонзаг, – достаточно хорошо принят при дворе, уже очень богат. Моя знатность такова, что никто не посмел бы ее оспаривать. Я получил в жены чудо красоты, ума и добродетели. Как, спрашиваю я вас, как избежать подлых нападок завистников исподтишка?

Я был уязвим в одном пункте, это была моя ахиллесова пята! Постановление парламента ставило меня в ложное положение в том смысле, что, по мнению некоторых низких душ, подлых сердец, чей единственный хозяин – выгода, я заинтересован в смерти юной дочери герцога де Невера.

Поднялся шум возмущения подобными обвинениями.

– Господа! – заговорил Гонзаг, прежде чем господин де Ламуаньон призвал крикунов к порядку. – Так уж устроен мир! И нам его не изменить. У меня была материальная заинтересованность, стало быть, я мог иметь задние мысли. Клевета вела против меня беспроигрышную игру, не гнушаясь использовать эту карту. От огромного наследства меня отделяло одно-единственное препятствие. Следовательно, препятствие надо убрать! И что значит для подобных людей вся моя незапятнанная жизнь? Меня заподозрили в самых извращенных, в самых гнусных замыслах! Посеяли (я ничего не стану скрывать от совета) холодность, недоверие, почти ненависть между госпожой принцессой и мной. Они спекулировали даже трауром, украшавшим уединение этой святой женщины, и противопоставили живого мужа мертвому; используя тривиальное слово, господа, – жалкое словечко, употребляемое низшими сословиями, которое кажется мне не подходящим для нас, именуемых высшей знатью, – разрушили мою семью!

Он сделал особенное ударение на этом слове.

– Мою семью, мой дом, лишили меня отдыха, разбили мое сердце! О, если бы вы знали, какие страдания людям добрым могут причинять злые! Если бы вы знали, какими кровавыми слезами заливаются несчастные, сетуя на глухоту Провидения! Если бы вы знали! Клянусь вам здоровьем и жизнью, что отдал бы свое имя, свое состояние, чтобы быть счастливым так, как счастливы бедняки, у которых мир в семье, то есть любящая жена, покой в сердце, дети, которых они обожают. Словом, семья – это ячейка небесного счастья, даруемая нам Господом!

Вы сказали бы, что в свою речь он вложил всю душу. Последние слова, произнесенные с таким воодушевлением, растрогали собрание до глубины сердца. Всеми владело единственное чувство – почтительная жалость к этому человеку, который еще несколько минут назад казался таким высокомерным, к этому вельможе, к этому принцу, обнажившему со слезами в голосе и в глазах страшную язву своей жизни. Эти судьи, по большей части, сами были людьми семейными.

Несмотря на тогдашние легкие нравы, в них нетрудно было задеть отцовские и супружеские струны.

Остальные, распутники и дельцы, почувствовали какое-то смутное волнение, будто слепые, догадавшиеся о существовании красок, или уличные девки, выходящие из театра со слезами о преследуемой добродетели.

И лишь два человека остались посреди всеобщего умиления равнодушными: госпожа де Гонзаг и господин де Шаверни. Принцесса сидела с опущенными веками и казалась спящей. Конечно, такое поведение свидетельствовало не в ее пользу в глазах уже предубежденных судей. Что же касается маленького маркиза, тот, развалившись в кресле, процедил сквозь зубы:

– Мой блистательный кузен – умнейший мерзавец!

Остальные даже по поведению госпожи де Гонзаг понимали, сколько пришлось страдать несчастному принцу.

– Это слишком! – сказал де Мортемар кардиналу де Бис-си. – Будем справедливы – это слишком!

Де Мортемару при крещении дали имя Виктюрньен, как и всем членам блистательного дома Рошешуар. Эти различные Виктюрньены были, как правило, добрыми людьми. Правда, недоброжелательные мемуаристы утверждают, что они не хватали с неба звезд.

Кардинал де Бисси стряхнул табачные крошки с брыжей воротника. Каждый член этого почтенного собрания делал все возможное, чтобы сохранить суровую серьезность. Но на задних скамейках не стеснялись в проявлении эмоций: Жиронн вытирал глаза, остававшиеся сухими, Ориоль, более чувствительный или более ловкий, заливался горючими слезами, барон де Батц рыдал в голос.

– Какая душа! – воскликнул Таранн.

– Да, прекрасная душа, – прибавил де Пейроль, только что вошедший в зал.

– Ах! – с чувством произнес Ориоль. – И такое сердце отвергнуто!

– Я же вам говорил, – прошептал кардинал, – мы такого наслушаемся! Но тише: Гонзаг еще не закончил.

Действительно, бледный и прекрасный от волнения, Гонзаг заговорил вновь:

– Я не чувствую досады, господа. Боже меня упаси сердиться на несчастную обманутую мать. Матери легковерны, потому что горячо любят. И если страдал я, то разве она не испытывала жутких мук? И самый могучий ум ослабевает от длительных страданий. Разум устает. Ей сказали, что я враг ее дочери, что у меня имеется корыстный интерес… Представляете, господа, – у меня, у Гонзага, принца де Гонзага, самого богатого человека во Франции после Лоу!

– Перед Лоу, – вставил Ориоль.

И уж, конечно, никто не стал с ним спорить.

– Они говорили ей, – продолжал Гонзаг, – «Этот человек разослал своих эмиссаров повсюду; его агенты прочесывают всю Францию, Испанию, Италию… Этот человек занимается поисками вашей дочери больше, чем вы сами…» – Он повернулся к принцессе и спросил: – Вам ведь говорили это, не так ли, мадам?

Аврора де Келюс, не поднимая глаз и не шевельнувшись, вымолвила:

– Говорили!

– Вот видите! – воскликнул Гонзаг, обращаясь к совету.

И, вновь повернувшись к жене, он сказал:

– Вам также говорили, бедная мать: «Если вы безуспешно ищете свою дочь, если ваши усилия остались бесплодными, то виной всему вероломный человек, чья рука тайно мешает вашим поискам, сбивает с пути ваших посланцев». Разве вам этого не говорили, мадам?