Глава 9
Защитительная речь

Большой зал Лотарингского дворца, который этим утром был обесчещен гнусным аукционом, а на следующий день должен был быть поруган нашествием стада торгашей-арендаторов, в этот час, казалось, отбрасывал последний отблеск своего величия. Определенно никогда, даже во времена великих Гизов, под его сводами не собиралось более блистательное общество.

Гонзаг пожелал придать этой церемонии максимум торжественности. Накануне вечером были разосланы пригласительные письма от имени короля. Действительно, можно было подумать, что речь идет о государственном деле, об одном из тех знаменитых королевских заседаний, на которых в семейном кругу решались судьбы великой страны. Помимо президента де Ламуаньона, маршала де Вильруа и вице-канцлера д’Аржансона, представлявших регента, в зале собрались сливки аристократии: кардинал де Бисси сидел между принцем де Конти и послом Испании, старый герцог де Бомон-Монморанси возле своего кузена Монморанси-Люксембурга; Гримальди, принц Монакский; двое Рошешуаров – герцог де Мортемар и принц де Тоннэ-Шарант; Коссе-Бриссак, Граммон, Аркур, Круи, Клермон-Тоннэр.

Мы перечисляем здесь только принцев и герцогов, что же касается маркизов и графов, они исчислялись дюжинами.

Простые дворяне и поверенные в делах расположились перед помостом. Их было слишком много.

Естественно, это достопочтенное собрание делилось на две части: на тех, кого Гонзаг уже завоевал, и сохранивших независимость.

Среди первых были один герцог, один принц, много маркизов, немалое количество графов и почти вся титулованная мелочь. Гонзаг надеялся, что его слово и его уверенность в собственной правоте победят остальных.

До начала заседания велись семейные разговоры. Никто не знал точно, зачем их собрали. Многие думали, что это вызвано тяжбой между принцем и принцессой относительно наследства Неверов.

У Гонзага были горячие сторонники; госпожу де Гонзаг защищали несколько старых честных сеньоров и несколько юных странствующих рыцарей.

Другое мнение возникло после прихода кардинала. Отчет этого прелата о состоянии ума госпожи принцессы вызвал подозрение, что речь идет о признании ее недееспособной.

«Добрая дама на три четверти безумна!»

Все полагали, что после этого она не появится на совете. Однако ее ждали, как было принято. Сам Гонзаг с некоторым высокомерием потребовал этой отсрочки, которую ему охотно предоставили. В половине третьего президент де Ламуаньон занял свое кресло; его асессорами стали кардинал, вице-канцлер и господа де Вильруа и де Клермон-Тоннэр. Старший секретарь парижского парламента должен был исполнять обязанности секретаря; четыре королевских нотариуса ассистировали ему как контролеры-секретари. В этом качестве все пятеро принесли присягу. Жак Тальман, старший секретарь парламента, был призван зачитать акт о созыве данного собрания.

Акт гласил, что Филипп Французский, герцог Орлеанский, намеревался лично присутствовать на этом семейном совете как из дружбы, которую он питает к принцу де Гонзагу, так и из братской привязанности, которую он испытывал к покойному герцогу де Неверу, но опасения оставить хоть на день бразды правления ради частного дела задержали его в Пале-Рояле. Вместо его королевского высочества были отряжены королевские комиссары и судьи – господа де Ламуаньон, де Вильруа и д’Аржансон. Господин кардинал должен был служить госпоже принцессе королевским куратором. Совет был составлен как верховный суд и наделен правом по своему усмотрению принимать окончательные и не подлежащие апелляции решения по всем вопросам, относящимся к наследству покойного герцога де Невера, равно как и по вопросам, касающимся дел государства, даже принимать при необходимости решение об окончательной принадлежности владений и состояния Невера. Если бы этот протокол составлял сам Гонзаг, он и тогда не мог быть более благоприятным для него.

Чтение прошло в благоговейной тишине, потом кардинал обратился к президенту де Ламуаньону:

– Есть ли у принцессы де Гонзаг представитель?

Президент повторил вопрос громким голосом. Когда Гонзаг собирался попросить, чтобы ей назначили юриста, представляющего ее интересы, распахнулась двустворчатая дверь, и без объявления вошли дежурные приставы.

Все встали. Так входить могли лишь сам Гонзаг либо его жена. Действительно, на пороге появилась принцесса де Гонзаг, одетая, по своему обыкновению, в траурное платье, но такая гордая и такая красивая, что при виде ее по рядам пронесся восхищенный ропот; главное – никто не ожидал увидеть ее такой.

– Что вы на это скажете, кузен? – прошептал Мортемар на ухо Бисси.

– Клянусь честью! – ответил прелат. – Чтоб меня побили камнями! Я кощунствовал. Это какое-то чудо.

Принцесса с порога объявила спокойным и ровным голосом:

– Господа, представитель не нужен. Я здесь.

Гонзаг торопливо встал с кресла и бросился к жене. Он протянул ей руку с галантностью, полной почтительности. Принцесса не отвергла эту любезность, но все увидели, как она содрогнулась при прикосновении к руке принца, а ее щеки порозовели.

У самого помоста расположились домашние: Навай, Жиронн, Монтобер, Носе, Ориоль и прочие; они первыми выстроились в два ряда, создав тем самым широкую дорогу для супругов.

– Миленькая пара! – заметил Носе, пока они поднимались по ступеням помоста.

– Тсс! – шепнул Ориоль. – Я не знаю, рад патрон ее появлению или рассержен.

Патроном он назвал Гонзага. Возможно, Гонзаг и сам этого не знал. Для принцессы было заранее приготовлено кресло. Оно стояло крайним справа на помосте, возле кресла, занятого кардиналом. Справа от принцессы находилась драпировка, декорирующая дверь амфитеатра. Дверь была закрыта, драпировка опущена. Возбуждение, произведенное появлением госпожи де Гонзаг, долго не могло улечься. Очевидно, Гонзагу пришлось вносить какие-то изменения в его план сражения, поскольку он выглядел глубоко задумавшимся. Президент велел повторно зачитать акт о созыве совета, после чего объявил:

– Господин принц де Гонзаг изложит нам, чего он хочет по факту и по праву. Мы ждем.

Гонзаг тут же встал. Сначала он глубоко поклонился жене, потом судьям, представляющим короля, затем остальному собранию. Принцесса быстро обвела присутствующих взглядом, опустила глаза и застыла в неподвижности, словно статуя.

Гонзаг был превосходным оратором: гордо посаженная голова, четко очерченные черты, великолепный цвет лица, горящие глаза. Он начал сдержанным, почти робким голосом:

– Знаю, никто здесь не думает, что я мог собрать подобный совет с какой-то тривиальной целью, однако, прежде чем затронуть важную тему, ощущаю необходимость сознаться в страхе, который испытываю, почти детском страхе. При мысли, что мне приходится взять слово в присутствии стольких выдающихся и блистательных умов, я пугаюсь собственной слабости, а мой акцент, моя манера произносить слова, от которой невозможно избавиться сыну Италии, становится для меня преградой. И я отступился бы перед столь непосильным испытанием, если бы не полагал, что мудрость снисходительна и что само ваше превосходство станет мне защитой.

При этом академическом вступлении сливки столичной элиты заулыбались. Гонзаг никогда ничего не делал просто так.

– Позвольте мне сначала, – вновь заговорил он, – поблагодарить каждого, кто по этому случаю почтил нашу семью своей доброжелательной заботой. В первую очередь господина регента, о котором можно говорить совершенно откровенно, ибо сейчас его нет с нами, об этом благородном, великом принце, который всегда возглавляет любое достойное и доброе дело…

Послышались возгласы полного одобрения. Домашние горячо аплодировали.

– Каким бы великолепным адвокатом мог стать наш кузен! – шепнул Шаверни стоящему рядом с ним Шуази.

– Во-вторых, – продолжал Гонзаг, – поблагодарить госпожу принцессу, которая, несмотря на нездоровье и любовь к уединению, совершила насилие над собой, спустившись со своих высот к нашим жалким земным заботам. В-третьих, высших чиновников самой прекрасной короны мира; двух руководителей верховного трибунала, который вершит правосудие и одновременно судьбы государства, и славного полководца, одного из тех великих воинов, чьи победы послужат сюжетами для рассказов будущих Плутархов; князя церкви и всех пэров королевства, являющихся достойной опорой трона. Наконец, всех вас, господа, какой бы ранг вы ни занимали. Я полон признательности, а мои слова благодарности, сколь бы неуклюжими они ни были, поверьте, идут от чистого сердца.

Все это было сказано сочным, звучным голосом, являющимся отличительной чертой уроженцев Северной Италии. Это было вступление. Гонзаг собрался, опустил голову, потупил глаза.

– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, – продолжил он более глухим голосом, – был моим кузеном по крови и братом в душе. Мы вместе провели дни юности. Могу сказать, что два наших сердца составляли одно, так полно мы делили радости и горести. Он был великодушным принцем, и одному Богу известно, какой славы он мог бы достичь к зрелым годам! Тот, кто держит в своей руке судьбы сильных мира сего, пожелал остановить полет молодого орла в тот самый момент, когда он лишь набирал высоту. Невер умер, не достигнув двадцатипятилетнего возраста. В жизни мне часто выпадали суровые испытания, но не было в ней более жестокого удара. Я откровенно признаюсь в этом перед вами всеми. И восемнадцать лет, прошедшие с той роковой ночи, нисколько не ослабили горечи моей потери… Память о нем здесь! – заявил принц, приложив ладонь к сердцу. – Память о нем будет вечной, как траур благородной женщины, не погнушавшейся принять мое имя после имени Невера!

Все взгляды обратились на принцессу. У той порозовел лоб. Лицо исказилось от страшного волнения.

– Не говорите об этом! – прошептала она сквозь стиснутые зубы. – Вот уже восемнадцать лет я живу в уединении и в слезах!

Те, кто находились здесь, чтобы судить – магистраты, принцы и пэры Франции, – при этих словах навострили уши. Прихлебатели же, которых мы видели собравшимися в апартаментах Гонзага, организовали долгий шум. Отвратительное явление, именуемое в разговорной речи клакой, не является театральным изобретением. Носе, Жиронн, Монтобер, Таранн и иже с ними добросовестно играли отведенную им роль. Кардинал де Бисси поднялся с места.

– Я прошу господина президента, – заявил он, – потребовать тишины. Слова госпожи принцессы должны быть выслушаны здесь с таким же вниманием, как и слова господина де Гонзага.

Он сел и шепнул на ухо своему соседу Мортемару с радостью старой кумушки, пронюхавшей о жутко интересном скандале:

– Господин герцог, мне представляется, что мы тут такого наслушаемся!

– Тишина! – приказал де Ламуаньон, под чьим суровым взглядом бесстыжие друзья Гонзага опустили глаза.