Глава 5
Где объясняется отсутствие Фаэнцы и Сальданя

Раздача милостей завершилась. Носе обдумывал костюм, в котором завтра поедет в королевской карете. Ориоль, пять минут назад ставший дворянином, уже искал своих благородных предков времен Людовика Святого. Все были довольны. Господин де Гонзаг не напрасно потратил время, присутствуя при пробуждении короля.

– Кузен, – тем не менее сказал маркиз, – несмотря на великолепный подарок, который ты мне сделал, я не считаю, что мы квиты.

– Чего еще ты хочешь?

– Не знаю, из-за истории с фейантинками и мадемуазель де Клермон или почему еще, но Буа-Розе наотрез отказал мне в приглашении на сегодняшний бал в Пале-Рояле. Он заявил, что все пригласительные билеты розданы.

– Надо думать! – воскликнул Ориоль. – На улице Кенкампуа они шли по десять луи, сегодня утром Буа-Розе заработал, должно быть, пятьсот или шестьсот тысяч ливров.

– Из которых половина пойдет добрейшему аббату Дюбуа, его господину!

– Я видел, как он продал одно приглашение за пятьдесят луи, – добавил Альбре.

– А мне не захотели уступить и за шестьдесят! – добавил Таранн.

– Их буквально из рук рвали.

– В этот час они вообще не имеют цены.

– Праздник будет просто великолепным, – сказал Гонзаг. – Все, кто на него придут, должны быть либо очень знатными, либо очень богатыми. Не думаю, что господин регент собирался сделать приглашения предметом спекуляции, – это просто беда нашего времени. И право же, не вижу ничего плохого в том, что Буа-Розе или аббат зарабатывают на таких безделицах.

– Пусть даже из-за них, – заметил Шаверни, – салоны регента заполнят всякие биржевые дельцы и торгаши?

– Это дворянство завтрашнего дня, – пожал плечами Гонзаг. – Все идет к этому.

Шаверни похлопал Ориоля по плечу:

– Как ты, сегодняшний дворянин, будешь смотреть на завтрашних, сверху вниз?

Мы должны сказать пару слов об этом празднике. Идея устроить его пришла в голову шотландцу Лоу, и он же потратил на его организацию огромные деньги. Празднество должно было стать символом торжества его системы, как тогда говорили – официальной шумной констатацией победы кредита над наличными. Дабы эта овация получилась более торжественной, Лоу добился от Филиппа Орлеанского позволения устроить праздник в салонах и садах Пале-Рояля. Разумеется, приглашения раздавались от имени регента, вследствие чего торжество финансиста становилось национальным праздником.

Лоу, как говорили, передал слугам регента значительные суммы, чтобы увеселения получились особо престижными. Глаза гостей должны были ослепнуть от чудес, которые можно купить за деньги. В основном говорили о фейерверке и балете. Фейерверк, заказанный кавалеру Жиожа, должен был изображать гигантский дворец, задуманный Лоу, – правда, пока еще он существовал лишь в проекте – на берегах Миссисипи. Мир, как утверждали, будет иметь теперь одно чудо – мраморный дворец, украшенный бесполезным отныне золотом, которое победитель-кредит вывел из оборота. Дворец размером с город, где будут выставлены все благородные металлы земного шара! Серебро и золото теперь годились только на это. Балет, аллегорический, во вкусе той эпохи, должен был изобразить победу кредита, этого доброго ангела Франции, которую он поставил во главе всех стран. Не будет теперь ни голода, ни нищеты, ни войн! Кредит, этот новый Мессия, посланный добрым Боженькой, собирался распространить на весь мир прелести вновь завоеванного земного рая.

После праздника этой ночи оставалось лишь возвести храм Кредиту. А священники нового культа уже были.

Регент определил число приглашенных в три тысячи. Дюбуа втихаря увеличил его на треть, а Буа-Розе, главный церемониймейстер, тайно удвоил.

В эпохи, когда царит закон наживы, нажива проникает всюду, ей подвластны все и вся. Вы видите в бедных кварталах ребятишек, едва научившихся ходить, но уже торгующих своими игрушками или выменивающих надкусанный кусок хлеба на воздушного змея или на полдюжины шариков; точно так же лихорадка спекуляции охватывает народ, и уже взрослые дети принимаются перепродавать все, что пользуется спросом, все, что в моде: карточки модных ресторанов, кресла в популярном театре, стулья в переполненной церкви. И эти вещи происходят со всеми, никого не возмущая.

Господин де Гонзаг думал, как все, говоря: «Нет ничего плохого в том, чтобы Буа-Розе заработал пятьсот или шестьсот тысяч ливров на таком пустяке!»

– Кажется, Пейроль рассказывал, – вновь заговорил он, беря свой портфель, – что ему предложили двести или даже триста тысяч за пачку приглашений, которые его высочество соблаговолил прислать мне; но – фи! Я сохранил их для моих друзей.

Ему долго кричали «браво». Многие из присутствовавших в кабинете господ уже имели такие приглашения в карманах, но изобилие не вредит, когда каждый такой листочек стоит сто пистолей. Поистине, не было в то утро человека любезнее господина де Гонзага.

Он открыл портфель и бросил на стол толстую пачку розовых листков, украшенных очаровательными виньетками, которые изображали среди переплетенных амуров и цветочных гирлянд Кредит – великий Кредит с рогом изобилия в руке. Начался дележ. Каждый взял на свою долю и для своих друзей, за исключением маленького маркиза, который еще оставался дворянином и не торговал тем, что ему дарили. У благородного же Ориоля, по всей видимости, было множество друзей, поскольку он заполнил приглашениями все карманы. Гонзаг наблюдал за ними. Он встретился взглядом с Шаверни, и оба рассмеялись.

Если кто-то из этих господ принимал Гонзага за дурака, то он сильно ошибался; даже мизинец Гонзага был умнее дюжины Ориолей, помноженных на полсотни Жироннов или Монтоберов.

– Соблаговолите, господа, оставить два приглашения для Фаэнцы и Сальданя. Я искренне удивлен, что не вижу их здесь.

Никогда не бывало, чтобы они не откликнулись на зов.

– Я счастлив, – говорил Гонзаг, пока продолжался дележ приглашений, – я счастлив, что смог удружить вам и этой безделицей. Запомните хорошенько: там, где пройду я, пройдете и вы. Вы вокруг меня как священный отряд: в ваших интересах следовать за мной, в моих интересах – всегда идти во главе.

На столе остались лишь два приглашения Сальданя и Фаэнцы, и теперь все вновь стали слушать хозяина внимательно и почтительно.

– Мне остается сказать вам лишь одно, – закончил Гонзаг. – События, которые произойдут в скором времени, станут для вас загадкой. Не пытайтесь – я прошу, я требую, – не пытайтесь понять мотивов моего поведения; просто делайте как я говорю. Если путь долог и труден, не отчаивайтесь, поскольку я ручаюсь вам своей честью, что в конце его вас ждет богатство.

– Мы слепо пойдем за вами! – воскликнул Навай.

– Все, пока живы! – добавил Жиронн.

И Ориоль, круглый, как мячик, заключил с рыцарским поклоном:

– Пусть даже в ад!

– Чума, кузен! – вполголоса заметил Шаверни. – Какие пылкие у нас друзья! Готов поспорить, что…

Его прервал крик удивления и восхищения. Да и сам он застыл, разинув рот, уставившись на восхитительной красоты девушку, легкомысленно показавшуюся на пороге спальни Гонзага. Очевидно, она не рассчитывала застать там столь многочисленную компанию.

Когда она шагнула через порог, на ее совсем юном, сияющем шаловливой радостью лице искрилась улыбка. При виде свиты Гонзага она остановилась, быстро опустила на лицо вуаль, уплотненную кружевами, и застыла неподвижно, словно прекрасная статуя. Шаверни пожирал ее глазами. Остальные с огромным трудом удерживались от того, чтобы не вперить в нее свои любопытствующие взгляды. Гонзаг, который сначала вздрогнул, тут же взял себя в руки, подошел прямо к вошедшей и поднес к губам ее руку, но скорее вежливо, нежели галантно. Девушка молчала.

– Прекрасная затворница! – прошептал Шаверни.

– Испанка! – добавил Навай.

– Та, которой господин принц отдал свой домик за Сен-Маглуар и никого туда не пускает!

И они, будучи знатоками этого предмета, любовались ее гибкой и одновременно благородной фигурой, восхитительными лодыжками и ступнями феи, ее роскошной короной волос, шелковистых и более черных, чем смоль.

На незнакомке был туалет для выхода в город: простой, без вычурности, богатство которого выдавало знатную даму. И туалет этот она носила свободно и изящно.

– Господа, – сказал принц, – вы должны были сегодня увидеть это юное и прекрасное дитя, которое дорого мне по многим причинам; но, клянусь, я не ожидал, что это случится так быстро. Не стану представлять вам ее сейчас – еще не время. Подождите меня здесь, пожалуйста. Совсем скоро вы нам понадобитесь.

Он взял девушку за руку и ввел в свои апартаменты, дверь которых закрыл за собой. Тотчас же все лица изменились, исключая лицо маркиза де Шаверни, оставшееся таким же дерзким, как обычно.

Учитель вышел, и эти великовозрастные школьники получили перемену.

– В добрый час! – воскликнул Жиронн.

– Не станем стесняться! – произнес Монтобер.

– Господа, – напомнил Носе, – однажды король так же уединился с мадам де Монтеспан^[27] при всем дворе… Об этом рассказывает в своих мемуарах твой достопочтенный дядюшка, Шуази. А в зале тогда находились монсеньор архиепископ Парижский, канцлер, принцы, три кардинала и две аббатиссы, не считая отца Летелье, королевского исповедника. Королю и маркизе надо было вернуться врозь, чтобы соблюсти приличия. Но ничего подобного: мадам де Монтеспан плакала, у Людовика Великого стояли в глазах слезы, потом оба поклонились суровому собранию.

– Как она прекрасна! – задумчиво произнес Шаверни.

– Так-так! – заявил Ориоль. – Знаете, что пришло мне в голову? Этот семейный совет созывается по поводу предстоящего развода!

Сначала все раскричались, потом каждый согласился, что в этом нет ничего невозможного. Все знали о глубоком отчуждении, разделявшем принца де Гонзага и его жену.

– Этот ловкий человек хитер как лис, – заметил Таранн. – Он сумеет и развестись с женой, и оставить себе ее приданое.

– А мы ему, – добавил Жиронн, – поможем в этом.

– А ты что на это скажешь, Шаверни? – поинтересовался толстяк Ориоль.

– Я говорю, – отозвался маленький маркиз, – что вы были бы подлецами, если бы не были дураками.

– Ради бога, кузен! – воскликнул Носе. – В твоем возрасте пора избавляться от дурных привычек; мне так и хочется…

– Эй! Эй! – вмешался миролюбивый Ориоль.

Шаверни даже не взглянул на Носе.

– Как она прекрасна! – снова сказал он.

– Шаверни влюбился! – послышалось со всех сторон.

– Поэтому я ему прощаю, – добавил Носе.

– Но знаете ли вы хоть что-нибудь об этой девушке? – спросил Жиронн.

– Ничего, – ответил Навай, – кроме того, что господин де Гонзаг тщательно прячет ее и что Пейроль – раб, которому приказано выполнять все капризы этой красавицы.

– Пейроль ничего не рассказывал?

– Пейроль никогда ничего не рассказывает.

– За это его и держат.

– Должно быть, – продолжал Носе, – она в Париже одну или две недели, не больше, поскольку в прошлом месяце королевой и хозяйкой в маленьком домике нашего дорогого принца была Нивель.

– За это время, – подмигнул Ориоль, – мы ни разу не ужинали в маленьком домике.

– В саду есть нечто вроде караулки, – сказал Монтобер. – Охраной руководят попеременно Фаэнца и Сальдань.

– Тайна! Здесь тайна!

– Наберемся терпения. Мы все узнаем сегодня же. Эй, Шаверни!

Маркиз вздрогнул, словно его внезапно разбудили.

– Шаверни, ты спишь!

– Шаверни, почему ты онемел?

– Шаверни, скажи что-нибудь, пускай даже обидное для нас.

Маленький маркиз провел по подбородку белой рукой.

– Господа, – произнес он, – вы по три-четыре раза на дню готовы продать душу за несколько банковских бумажек; я же за эту девушку продам душу один раз, вот и все.

Расставшись с Кокардасом-младшим и Амаблем Паспуалем, удобно устроившимися в кладовой за обильной трапезой, господин де Пейроль вышел из дворца через дверь в сад. Он пошел по улице Сен-Дени и, проходя позади церкви Сен-Маглуар, остановился перед калиткой другого сада, стены которого почти исчезли под огромными ветвями старых вязов. В кармане роскошного камзола де Пейроля лежал ключ от этой калитки, в которую он и проскользнул. Сад был запущен. В конце тенистой аллеи высился совершенно новый павильон в греческом духе, перистиль которого окружали статуи. Настоящая игрушка! Последнее творение архитектора Оппенорта! Де Пейроль прошел по тенистой аллее к павильону. В вестибюле находилось много лакеев в ливреях.

– Где Сальдань? – спросил Пейроль.

Господина барона де Сальданя не видели со вчерашнего вечера.

– А Фаэнца?

Тот же ответ, что и на вопрос о Сальдане. На тощем лице интенданта отразилось беспокойство.

«Что это значит?» – подумал он.

Не расспрашивая больше лакеев, он поинтересовался, можно ли видеть мадемуазель. Слуги засуетились. Первая камеристка крикнула, что мадемуазель ждет господина де Пейроля в своем будуаре.

– Я не спала, – воскликнула та, кого называли мадемуазель, едва увидела гостя, – всю ночь не сомкнула глаз! Я больше не хочу оставаться в этом доме! Улочка, что идет по ту сторону стены, – настоящая западня.

Это была та самая восхитительная красавица, которую мы видели во дворце де Гонзага. В утреннем дезабилье она была еще прекрасней, если это возможно. Свободный белый пеньюар позволял угадать совершенство ее фигуры, легкой и крепкой одновременно; ее распущенные прекрасные черные волосы волнами ниспадали на плечи, а маленькие босые ножки играли атласными домашними туфельками. Дабы без опаски подойти к подобной чаровнице, надо быть каменным. Де Пейроль обладал всеми достоинствами, необходимыми доверенному человеку, каковым он являлся при своем господине. Он мог бы поспорить за звание самого невозмутимого человека с Месруром – главным черным евнухом халифа Гаруна аль-Рашида. Вместо того чтобы восхищаться прелестями своей прекрасной собеседницы, он сказал ей:

– Донья Крус, господин принц желает видеть вас в своем дворце сегодня утром.

– Чудо! – воскликнула девушка. – Я смогу выйти из тюрьмы! Перейду улицу! О! Вы уверены, что не грезите наяву, господин де Пейроль?

Она посмотрела ему в лицо, потом расхохоталась и исполнила двойной пируэт. Интендант, даже не моргнув глазом, добавил:

– Господин принц хочет, чтобы во дворец вы пришли одетая и причесанная.

– Я! – снова воскликнула девушка. – Одетая! Santa Virgen!^[28] Я не верю ни единому вашему слову.

– Однако я говорю совершенно серьезно, донья Крус. Вы должны быть готовы через час.

Донья Крус посмотрелась в зеркало и засмеялась себе в лицо. Потом, быстрая словно огонь, бегущий по пороховой дорожке, закричала:

– Анжелика! Жюстина! Мадам Ланглуа! Как же медлительны эти француженки! – добавила она, гневаясь, что служанки не прибежали на зов немедленно. – Мадам Ланглуа! Жюстина! Анжелика!

– Им нужно время… – начал было флегматичный интендант.

– А вы убирайтесь! – махнула рукой донья Крус. – Вы выполнили поручение. Я приду.

– Нет, я вас провожу, – возразил Пейроль.

– О скука, Святая Мария! – вздохнула донья Крус. – Если бы вы знали, как мне хочется увидеть другое лицо, а не ваше, мой добрый господин де Пейроль.

В этот момент одновременно вошли госпожа Ланглуа, Анжелика и Жюстина – три парижские горничные. Донья Крус о них уже забыла.

– Я не желаю, – сказала она, – чтобы эти два человека оставались на ночь в моем доме, – они меня пугают.

Речь шла о Фаэнце и Сальдане.

– Такова воля монсеньора, – ответил интендант.

– Разве я рабыня? – воскликнула бойкая девушка, краснея от гнева. – Разве я просила привозить меня сюда? Если я узница, позвольте мне хотя бы выбирать своих тюремщиков! Пообещайте мне, что я больше не увижу тех двоих, иначе я не пойду во дворец.

Госпожа Ланглуа, первая камеристка доньи Крус, подошла к господину де Пейролю и что-то шепнула ему на ухо.

Лицо интенданта, бледное от природы, стало белым как мел.

– Вы это видели? – спросил он дрожащим голосом.

– Видела, – ответила камеристка.

– Когда?

– Только что. Нашли обоих.

– Где?

– За потайной дверью, ведущей на улицу.

– Я не люблю, когда в моем присутствии шепчутся! – высокомерно бросила донья Крус.

– Простите, сударыня, – униженно извинился интендант. – Вам достаточно будет узнать, что вы больше не увидите тех двоих, которые вам так не нравились.

– В таком случае пусть меня оденут! – приказала красавица.

– Вчера вечером оба поужинали внизу, – рассказывала госпожа Ланглуа на лестнице, провожая Пейроля. – Саль-дань, который дежурил, захотел проводить господина де Фаэнцу. Мы услышали на улице звон шпаг.

– Донья Крус мне об этом рассказывала, – перебил Пейроль.

– Шум продолжался недолго, – вновь заговорила камеристка. – А недавно лакей, выйдя на улочку, наткнулся на два трупа.

– Ланглуа! Ланглуа! – позвала в этот момент прекрасная затворница.

– Посмотрите сами, – добавила камеристка, быстро поднимаясь по лестнице, – они там, в конце сада.

В будуаре три камеристки начали легкую и приятную работу – туалет красивой девушки. Донья Крус скоро предалась ожиданию увидеть себя красивой. Зеркало ей улыбалось. Святая Дева! Она еще ни разу не была так счастлива с момента приезда в этот большой город Париж, в котором видела лишь длинные черные улицы и лишь темной осенней ночью.

«Наконец-то! – думала она. – Мой прекрасный принц сдержит свое обещание. Я буду видеть людей, покажу себя! Париж, который мне так расхваливали, станет для меня не только павильоном, одиноко стоящим в холодном саду, обнесенном забором!»

И, охваченная радостью, она выскользнула из рук камеристок, чтобы протанцевать круг по комнате, как безумный ребенок, каковым она, в сущности, и была.

А де Пейроль тем временем дошел до конца сада. В глубине грабовой аллеи, на куче палых листьев, были расстелены два плаща, под которыми угадывались формы двух человеческих тел. Пейроль поднял один плащ, вздрогнул, потом поднял второй. Под первым лежал Фаэнца, под вторым – Сальдань. У обоих были раны на лбу, между глаз. Зубы Пейроля громко стукнулись друг о друга, и он опустил плащи.