Цитаты из книги «Пир»

Всякое дело таково, что, совершаемое само по себе, оно ни прекрасно, ни постыдно

Поэтому если бы представился какой способ составить город или войско из влюбленных и возлюбленных, то они как нельзя лучше управляли бы им, воздерживаясь от всего постыдного и уважая друг друга. Сражаясь вместе, они и при своей малочисленности одерживали бы победу, можно сказать, над всеми людьми; потому что человек любящий в глазах своего любимого, больше чем в глазах всякого другого, не захотел бы оставить строй или бросить оружие, но скорее решился бы много раз умереть, чем показаться ему. А оставить-то любимого или не помочь ему в опасности – да нет такого дурного человека, чтобы его не воодушевил к мужеству сам Эрот, сделав подобным мужественной породе. И действительно, некоторым героям, как говорит Гомер, сам бог внушал отвагу, но такую отвагу рождает из себя и внушает любящим именно Эрот. Одни любящие решаются умереть друг за друга, решаются не только мужчины, но и женщины. Достаточное свидетельство этого рода представляет грекам дочь Пелия Алкестида, которая реш

Посему-то утверждаю, что Эрота должен чтить каждый человек; да и сам я чту дело эротическое, особенно подвизаюсь в нем и внушаю то же другим – как теперь, так и всегда, – сколько могу, восхваляю силу и мужество Эрота

Входя в связь с прекрасным, – продолжала она, – и беседуя с ним, он, думаю, развивает и рождает то, чем давно беременел, мыслит о прекрасном в глаза и за глаза и вместе с ним воспитывает рожденное, чтобы взаимное общение их получило еще большую силу и дружба сделалась еще тверже, чем через рождение обыкновенных детей, так как они уже соединились в детях прекраснейших и бессмертнейших. Да и всякий гораздо скорее согласился бы родить себе таких детей, чем обычных, смотря на Гомера и Гесиода и других отличных поэтов, которые оставили после себя такое потомство, которое доставляет им бессмертную славу и память

кто, вышедши оттуда через правильную любовь к детям, начал бы созерцать то прекрасное, тот почти коснулся бы самой цели. Ведь правильное шествие – или водительство со стороны другого к предметам эротическим – в том и состоит, чтобы, начав с тех прекрасных вещей ради прекрасного, всегда подниматься выше, как бы по лестнице, – от одного к двум, от двух ко всем прекрасным телам, от прекрасных тел к прекрасным занятиям, от прекрасных занятий к прекрасным наукам, с намерением от наук перейти наконец к той науке, которая есть наука не иного чего, а того самого прекрасного, и таким образом окончательно узнать, что есть прекрасное

Зачинающие же душевно, ибо есть и такие, говорит, которые беременеют в душах еще более, чем в телах, потому, собственно, что зачинать и беременеть свойственно скорее именно душе. А то ей стоит вынашивать? Разумность и прочие добродетели, породителями которых бывают все творцы и те из мастеров, которых можно назвать изобретательными. Величайшее, говорит, и прекраснейшее дело разумности есть распорядительность относительно городов и семейств, называемая рассудительностью и справедливостью. Кто, в душе будучи божественным, беременеет ими с молодых лет, тот и при наступлении возраста желает развивать их и рождать. И этот, думаю, повсюду ищет прекрасного, чтобы в нем родить, ибо в безобразном никогда не родить.

– Какая причина, думаешь, Сократ, этого Эрота и его желания? Разве не замечаешь, что к нему сильно расположены все животные, когда желают рождать? Разве не видишь, что и сухопутные и пернатые проникнуты вожделением и настроены любовно – что все они сперва стремятся смешиваться между собою, а потом заботятся о пище для своего приплода, – что и слабейшие из них готовы драться за своих детей с сильнейшими и умереть, что сами они томятся голодом, лишь бы пропитать свое порождение, и с таким же настроем делают все прочее? Люди-то, можно подумать, совершают это по внушению ума; а какая причина этих любовных порывов у животных?

– Но я скажу яснее, – прибавила она. – Все люди беременеют, Сократ, и телом и душой, и коль скоро наша природа достигает известного возраста, тотчас желает рождать. Рождать же может она не в безобразном, а в прекрасном, потому что соединение мужчины и женщины есть рождение. Это дело божественное, ибо зачатие и рождение являются проявлением бессмертного в смертном. Ни то ни другое не может подойти в неподходящем. Неподходящее же для всего божественного – безобразие, а подходящее – прекрасное. Итак, красота есть Мойра4 и Илифия5 рождения; и если зачинающее приближается к прекрасному, то обнаруживает нежную расположенность, разливается в радости и рождает; если же к безобразному – помрачает лицо, скорбно сжимается, отвращается, съеживается и не рождает, но, сдерживая бремя, чувствует тяжесть. Отсюда у зачинающего и уже готового разрешиться бывает сильный трепет при виде прекрасного, потому что оно может избавить его от великих мук рождения. Так Эрот, вопреки твоему мнению, Сократ, не есть Эрот прекрасного.– А чего же?– Рождения и родильного плода в прекрасном.

– А если бы кто изменил его и вместо прекрасного поставил бы доброе да и спросил: представь, Сократ, что любящий любит доброе, так для чего же любит он?– Чтобы оно досталось ему, – отвечал я.– А что будет тому, кому достанется доброе?– На это легче отвечать, – сказал я, – тот будет счастлив.– Потому что счастливые, скажет, счастливы через приобретение добра. И далее уже не нужно спрашивать: для чего желающий быть счастливым хочет этого? Здесь ответ кажется полученным.

стало быть, Эроту необходимо любить мудрость – быть философом, и философ должен занимать место между мудрецом и невеждой. Причиной этого и здесь является его рождение – от отца мудрого и богатого, от матери же немудрой и неимущей. Итак, природа демона, любезный Сократ, такова.