2

Когда-то давным-давно Алекс говорил:

– Софи, надо собираться, а то опоздаешь в школу. Что ты будешь на завтрак? Можно пожарить яичницу, или хрустящие тосты, или сварить кашу, или…

– «Счастливые хлопья».

– У меня нет «Счастливых хлопьев».

Софи разочарованно хмурилась.

– Но я хочу «Счастливые хлопья!»

– В них слишком много сахара, милая. Это вредно.

– А мама мне разрешает!

И Алекс сухо отвечал:

– Это как угодно, но у меня хлопьев нет.

Когда Софи было полгода и она только начинала есть твердую пищу, Алекс варил своей малышке органическую тыкву, готовил на пару органический шпинат, делал пюре из органических фруктов и изобретал разные другие высокопитательные блюда из ангельски чистых ингредиентов, огромные запасы которых хранил в морозильнике. Это приносило ему глубокое удовлетворение. «Быть отцом? Я справлюсь с этой миссией» – он так решил, и он справлялся. Но один из нюансов, которых он не ожидал, заключался в его собственном желании постоянно кормить свою дочь. Он стал одержимым, он понял, что это желание стало эволюционным императивом. Держа ложку над раскрытым ртом Софи, он представлял себя матерью-птицей. Казалось, все его внимание, все жизненные силы сосредоточились на том, чтобы он клал пищу в этот рот.

Но когда Софи исполнилось три года, ее вкусы резко изменились. Это совпало с разводом Алекса с ее матерью, чего он тоже не ожидал, и тем закономерным фактом, что ей пришлось питаться в двух разных квартирах. Вскоре она отказалась есть что угодно, кроме хлопьев. Алекс подозревал, что причина проста – это Моргана взялась пичкать его малышку всяким дерьмом.

– Я кормлю свою дочь только домашней едой! – отрезала она, когда он поднял эту тему.

Это происходит со всеми детьми, говорили ему другие родители. В семь лет Софи принимала только сладкую и соленую мешанину – хлопья с молоком или макароны с сыром.

Но в семь лет она по крайней мере говорила с ним, обнимала его, смеялась над его шутками.

Девять лет спустя она почти ничего не ела и не говорила, во всяком случае с ним, и, судя по всему, страдала от хронической усталости. Моргана отмахивалась в ответ на все его обеспокоенные разглагольствования. Это называется подростковый возраст, говорила она.

Вот как? Он таким подростком не был. И никто из его друзей – тоже. Они не шатались, как зомби, не стонали вместо того, чтобы говорить, не валялись на кроватях целыми днями, реагировали, когда к ним обращались, и у них работали не только мышцы, задействованные для того, чтобы пользоваться телефоном. Он настоял на том, чтобы Софи проверили на хроническую усталость или на какое-то другое неврастеническое расстройство, лишившее ее всех жизненных сил. Но она оказалась здоровой и нормальной. «Видишь, – сказала Моргана, – она нормальная».

– Софи? – Он постучал в ее дверь. – Осталось пять минут… Съешь что-нибудь, пожалуйста.

Пять минут спустя он снова постучал.

– Софи, пора идти…

– Хва-а-атит, па-а-ап, – промычала она из-за двери.

Наконец она вышла из комнаты, бледная, измученная, спотыкаясь, как во сне.

– На столе лежит тост. Возьми его с собой и съешь в машине.

– Не хочу.

– Просто возьми тост.

– Хва-а-атит, па-а-ап…

Таща за собой рюкзак – Алекс опасался, как бы у нее не развился сколиоз, – она выползла за дверь, бросила рюкзак на переднее пассажирское сиденье и плюхнулась на заднее.

Когда ей было семь и он пристегивал ее к автокреслу, Софи с ноткой вселенской печали говорила ему:

– Пап, а когда мы снова увидимся?

– В понедельник, милая. Я заеду за тобой после школы. Как всегда. Сегодня тебя заберет мать, и ты пробудешь с ней до выходных, а в следующий понедельник приеду я. Ты же знаешь, как работает система.

– Не мать, а мама, пап! Мама! Мамочка! Ты всегда называешь ее «мать»!

– Ну, это потому, что папа инопланетянин.

– Ты не инопланетянин!

– Разве я не показывал тебе свою летающую тарелку? Это складная модель, она лежит у меня в гараже.

– Папочка! – радостно визжала Софи.

Они оба знали график, установленный судом. Именно так поступали Алекс и Моргана: один в понедельник отвозил ее в школу, второй забирал на неделю. Таким образом им удавалось не приходить друг к другу домой.

Так почему она спрашивала? За исключением тех случаев, когда Моргана ездила в Европу за антиквариатом, этот график был неизменным с тех пор, как Софи исполнилось два. Неужели она старалась наладить отношения родителей? «Перестань, – говорил он себе. – Она пребывает в счастливом детском неведении. Она не будет тебя судить. Это ваше дело. Она просто хочет уверенности. Хочет услышать, как ты говоришь: в следующий понедельник я заберу тебя из школы, милая. Как обычно».

– В следующий понедельник я заберу тебя из школы, милая. Как обычно.

В последнее время все изменилось. Теперь Софи сама решала, какой родительский дом больше ей подходил с учетом ее занятий, планов и отношений с матерью на данном этапе.

– Нужно забрать Кендру, – сказала Софи с заднего сиденья.

Они подъехали к ее дому, Кендра открыла заднюю дверь и села рядом с Софи.

– Доброе утро, – вежливо сказала она Алексу.

– Привет, Кендра, – ответил он.

За всю дорогу по Вест-стрит к средней школе Гранитной гавани девочки не обменялись ни словом. Лишь время от времени с заднего сиденья доносились сдавленные, фыркающие звуки. Пересекая Рокленд-стрит, он взглянул на них в зеркало под предлогом того, что смотрит по сторонам. Сидя бок о бок, они обе, не отрываясь, таращились каждая в свой телефон.

С первого по пятый класс Софи училась в другой школе, «Йеллоу Хаус Вальдорф». В те времена он не просто высаживал ее перед школой. Он парковался, выходил из машины, отстегивал ремень безопасности, Софи выбиралась из машины, крепко обнимала его и говорила:

– Пока, папочка, я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, милая. Увидимся в следующий понедельник.

Она хватала свой маленький рюкзак и убегала от него, не оглядываясь, как через портал в волшебной сказке, через белые деревянные ворота, за которыми уже ждали Эрин и Кендра. Иногда Алекс стоял за воротами, улыбаясь счастливой улыбкой любящего отца и наблюдая, как они с подругами смеются, визжат, кривляются и корчат рожицы.

Теперь же Софи открыла переднюю пассажирскую дверь, вытащила рюкзак, толкнула за собой дверь с меньшим усилием, чем требовалось, чтобы ее закрыть, и побрела прочь. Все так же не оглядываясь, но теперь все было по-другому.

Алекс закрыл за ней дверь. Понаблюдал, как Софи и Кендра вливаются в толпу других девочек, как зачарованные, продвигаясь вперед и не отводя глаз от телефонов. Эти девочки – он еще воспринимал их как детей – были в обтягивающих джинсах с напылением (как Софи) или в черных штанах для йоги, в коротких джинсовых куртках поверх длинных фланелевых рубашек, старательно застегнутых не на те пуговицы. Волосы, щедро политые лаком или свисающие небрежными блестящими прядями, макияж, блеск для губ.

Ему хотелось крикнуть: «Пока, милая! Я тебя люблю!» – но она умерла бы от стыда.

3

Припарковавшись возле кофейни «Браун и Корд», Алекс направился туда за вторым стаканом кофе. В термосе слева, на котором стояла надпись «Биологическая опасность», плескалась жидкость, способная заставить пожарных ехать на Механик-стрит, ловцов омаров – отправляться в море еще до рассвета, тюремных охранников – выходить на восьмичасовую смену в «Супермакс»^[3]. По большей части кофе, который готовили в кофейнях Соединенных Штатов, казался Алексу безвкусным, и лишь «Биологическая опасность», разработанная Гэри, владельцем и обжарщиком «Браун и Корд», носившим подтяжки и моржовые усы, могла поставить его на ноги.

Со стаканчиком в руке он проехал по Юнион-стрит и припарковался в нескольких сотнях метров от большого дома с башенкой, где теперь располагалось Историческое общество Гранитной гавани. Он приехал на семь минут раньше.

Гленн Белл, директор общества, два дня назад позвонил ему и спросил, будет ли он заинтересован в написании иллюстрированной книги об истории Гранитной гавани, которую заказало Историческое общество, и сможет ли совместить работу над ней и свой график. Алекс стал одним из нескольких местных авторов, к которым обратилось Историческое общество, рассказал ему Гленн. Гонорар составит пятьдесят тысяч долларов, работа должна быть завершена в течение года.

Гленн не сказал ему, кто другие претенденты, но Алекс догадался и сам.

Хад Стрэдлинг, чья серия романов под названием «Сельдь и вино из бузины» об эпохе Великой депрессии и четырех сестрах, женах рыбаков штата Мэн, живущих у залива Пенобскот, принесла ему большой успех. Хад даже повесил возле сарая, где писал, табличку с надписью: «Хадсон Стрэндлинг, писатель, отмеченный “Нью-Йорк Таймс”». Его фанаты и просто туристы останавливались возле этой таблички, заходили в сарай, покупали книги Хада и фотографировались с ним.

Мэри Луиза Ралстон, автор настоящего бестселлера «Нью-Йорк Таймс» под названием «Лето на Мохигане» – о том, как художница, пережившая тяжелый развод, полюбила ветерана вьетнамской войны, орнитолога, приехавшего считать цапель на прибрежном острове. Впоследствии Мэри Луиза опубликовала еще два романа, «Падение Айлборо» и «Остров Верхнего Равноденствия». Они тоже стали бестселлерами «Нью-Йорк Таймс», и Алекс сомневался, что предложение Гленна ее заинтересует.

Хэтч Сторнуэ с гладковыбритым лицом и густыми бакенбардами, как у капитанов китобойных судов, автор двадцати или тридцати тоненьких книжек и монографий о морских тайнах и кораблекрушениях. Его стиль, «густой, как похлебка из лобстера», возможно, не вполне соответствовал ожиданиям Исторического общества, но его исследовательские навыки и знание местной истории были неоспоримы.

Что касается литературных успехов Алекса, они не были оценены издателями и не имели никакого отношения к штату Мэн: действие двух его романов происходило в рабочем пригороде Манчестера, где он вырос, в первые годы нового тысячелетия. Но один из них, «Своллоу-стрит», вошел в шорт-лист Букеровской премии, а журнал «Гранта» однажды включил его в список лучших британских романистов моложе тридцати лет.

Он допил кофе, проехал по Юнион-стрит и припарковался перед зданием Исторического общества.

– Добрый день, Алекс.

Гленн Белл сам открыл дверь, улыбнулся, сжал руку Алекса в своей ладони и повел его по длинному коридору, увешанному картами и картинами маслом.

Гленн и его жена Тинкер, оставившая себе девичью фамилию, Фокс, хотя ее все равно все называли Тинкер Белл^[4], были в Гранитной гавани влиятельной парой. Деньги Тинкер позволяли ей входить в городской совет; Гленну – быть активным членом Ротари-клуба, Ассоциации водораздела Мегантика, директором Исторического общества; им обоим – щедро жертвовать большие суммы в пользу библиотек, литературных и художественных фестивалей, а еще – делать косметические операции. Их лица после подтяжек стали гладкими, блестящими масками. Сегодня утром редеющие волосы Гленна отливали каштановым, и на коже головы все еще виднелись следы краски.

– Вы здесь раньше были?

– Да.

Гленн, казалось, не услышал.

– Интереснейшее место. Давайте прогуляемся.

Он провел Алекса по великолепным комнатам, где огромные, от пола до потолка, шкафы были заставлены книгами без переплетов, и в кожаных переплетах, и в синих и зеленых тканевых; между шкафами висели старые морские карты, фотографии, пейзажи побережья штата Мэн, прозрачного в сумерках, – морские брызги разбивались о неподатливый гранит.

Экскурсия завершилась в кабинете Гленна.

– Ну как, подумали насчет работы?

Телефон в кармане куртки Алекса громко завибрировал.

– Возьметесь?

– Да, конечно, – ответил Алекс. – Я думал об этом, я… с радостью возьмусь.

– Как вы будете совмещать ее с вашей основной работой?

– Мне кажется, я справлюсь с тем и с другим. Я найду время.

Во всяком случае, он будет писать. И получать за это деньги.

Телефон затих.

– Что ж, мы рассмотрели все варианты… У нас в городе много талантливых авторов… – Гленн аж засиял, выдерживая напряженную паузу. – И решили выбрать вас, Алекс. Мы все читали вашу книгу. Мы все сошлись во мнениях. Я имею в виду, в плане того, что вы настоящий писатель. Не хочу критиковать других кандидатов, но Букмановская премия – это впечатляет.

– Я ее не получил. – Алекс удивился, что Гленн знал об этом и даже почти правильно запомнил название. – Только попал в шорт-лист.

– Значит, вы попали в число победителей. Здесь вы на голову выше остальных. И нам нравится ваш стиль и образ жизни.