Цитаты из книг автора «Питер Хопкирк»

Из-за опасности попадания Кабула в руки русских очень важно, по мнению Бернса, поддержать в притязаниях на трон объединенного Афганистана именно Доста Мухаммеда, а не Камран-шаха. Бернс доказывал, что наступление русских на Кабул будет разворачиваться быстро – и он знал, о чем говорил, поскольку, в отличие от Уилсона, Киннейра или де Лейси Эванса, побывал в тех краях сам.

Тем не менее в хоре похвал Бернс не терял из вида истинную цель своего путешествия. В дополнение к книге, написанной главным образом по дороге домой морем, он составил для шефов два секретных доклада (один военный, второй политический) и два менее важных отчета – по топографии и по экономическим перспективам тех мест. В военном докладе он утверждал, что переход Кабула в руки русских столь же опасен, как и падение Герата. Вражеская армия может дойти до Кабула из Балха за месяц. Перевалы Гиндукуша, где насмерть замерзло множество воинов Александра Македонского, не представляют серьезных трудностей для современной хорошо экипированной армии. Афганцы, показавшие себя в племенных войнах жестокими и смелыми бойцами, не смогут противостоять решительно настроенной русской армии и защитить Кабул. Стоит захватчику овладеть Кабулом, как перед ним практически не останется серьезных преград для наступления на Индию, так как у него будет сразу несколько возможных путей для решения этой задачи.

После целой серии приключений и невзгод, слишком многочисленных, чтобы их тут перечислять, Бернс и его отряд 18 января 1833 года вернулись в Бомбей морем через Персидский залив. Там они узнали, что за тринадцать месяцев их отсутствия повсюду произошло множество событий, которые привели к дальнейшему резкому ухудшению англо-российских отношений. 20 февраля, как раз когда Бернс прибыл в Калькутту, чтобы доложить генерал-губернатору о результатах своей экспедиции в Центральную Азию, крупное соединение русских военных кораблей бросило якорь возле Константинополя, что вызвало большое беспокойство как в Лондоне, так и в Индии. Это был финальный акт череды событий, начавшейся в 1831 году. Затем случилось восстание против султана в Египте, номинально считавшемся частью Османской империи. Поначалу казалось, что это восстание локальных масштабов, но очень скоро оно стало перерастать в серьезную угрозу. За этим восстанием стоял один из вассалов султана – правитель Египта Мухаммед Али, албанец по происхождению. Он набрал мощное войско, захватил Дамаск и Алеппо, а теперь вступил в Анатолию и готовился дойти до Константинополя, чтобы свергнуть султана. Глава османов отчаянно звал на помощь Великобританию, но министр иностранных дел лорд Пальмерстон медлил, не желая действовать в одиночку. Пока Великобритания тянула с ответом на мольбы султана, царь Николай не мешкал. Он не испытывал ни малейшего желания увидеть на османском троне вместо нынешнего покладистого правителя представителя новой агрессивной династии. Царь немедленно отправил в Константинополь Николая Муравьева (тот, отличившись в Хиве, успел стать генералом) с предложением защиты от наступавшей армии Мухаммеда Али. Султан согласился не сразу, уповая на помощь от англичан, которым он отдавал предпочтение. Лондон продолжал бездействовать, а Пальмерстон был уверен, что Санкт-Петербург, официально союзник Великобритании, не отважится действовать в одностороннем порядке. Но в итоге, откликаясь на настоятельные просьбы агентов на местах, которые расценивали текущий кризис как угрозу интересам Великобритании на Ближнем Востоке, не говоря уже об аналогичной угрозе для Индии, Пальмерстон позволил себя убедить, хотя сам по-прежнему предпочитал переговоры военному вмешательству. Разумеется, его решение запоздало: силы Мухаммеда Али, сметая все на своем пути, прорывались через Анатолию к Константинополю, и у султана не осталось другого выбора, кроме как с благодарностью принять предложение Николая о немедленной помощи. Русский флот прибыл в Константинополь как раз вовремя, ведь восставшим оставалось до города меньше 200 миль. Теперь трон султана был спасен. Понимая, что с русскими и турками не справиться, войска Мухаммеда Али остановились, и было заключено мирное соглашение.

Беседа с куш-беги – иссохшим стариком с лукавыми глазками и длинной седой бородой – началась с расспросов и продолжалась два часа. Сначала визирь захотел узнать, что привело Бернса и его спутников в страну, лежащую так далеко от их собственной. Бернс объяснил, как обычно, что они возвращаются в Англию по суше и хотели бы воочию увидеть прославленные по всему Востоку красоты Бухары, чтобы потом рассказать о них на родине. «А чем вы занимаетесь?» – задал следующий вопрос визирь. Бернс помешкал, но все-таки признался, что он – офицер Индийской армии. Беспокоился он зря: это известие, похоже, ничуть не взволновало куш-беги. Судя по всему, куда больше его интересовали религиозные убеждения Бернса: сначала он пожелал узнать, верит ли тот в Бога, а потом уточнил, не поклоняется ли он идолам. Последнее предположение Бернс самым решительным образом отверг, после чего визирь предложил ему обнажить грудь, чтобы показать, что он не носит креста. Когда стало ясно, что креста на Бернсе нет, визирь одобрительно произнес: «Вы – люди Книги[64]. Вы лучше русских». Затем он спросил, ел ли Бернс свинину. Бернс знал, что на этот вопрос следует отвечать с величайшей осторожностью. «Некоторые у нас ее едят, – не стал он отрицать, – но по большей части это еда бедняков». – «Какова же она на вкус?» – поинтересовался собеседник. К такому вопросу Бернс тоже был готов: «Я слышал, – ответил он, – что она похожа на говядину».

Переодевшись в местное, Бернс отправился в Арк пешком, так как в священном городе всем, кроме мусульман, категорически запрещалось ездить верхом. Он был один, так как у Джерарда не хватало сил его сопровождать.

После прощальной встречи с Достом Мухаммедом, затянувшейся далеко за полночь, они двинулись на север, в сторону перевалов Гиндукуша; дальше лежали Балх, Окс и, наконец, Бухара. Едва покинули земли Доста Мухаммеда, как начался самый опасный участок пути, и всем постоянно вспоминалась печальная участь, постигшая Муркрофта и двух его спутников всего семь лет назад. Когда достигли прежде великого, но уже обратившегося в руины города Балх, то решили обязательно найти могилы этих людей и выразить им дань уважения. Первой, в нескольких милях от соседней деревни, отыскали могилу Джорджа Требека, который скончался последним из группы Муркрофта. На надгробии под тутовым деревом не было никакой надписи. «Похоронив двоих своих европейских товарищей по странствиям, – писал Бернс, – он постепенно слабел и после четырех месяцев страданий скончался в далекой стране, без друзей, без помощи, без утешения». Затем нашлись могилы Муркрофта и Гатри, похороненных рядом возле глинобитной стены за стенами Балха. Так как они были христианами, местные жители настояли, чтобы на их могилах не было надгробий.

послали для того, чтобы доложить о настроениях этих правителей, а не для того, чтобы их мирить. Это случится позднее, когда остро встанет вопрос, кого из нескольких вождей, притязающих на трон объединенного Афганистана, должна поддержать Великобритания. Конолли выступал в поддержку Камран-шаха – возможно, потому, что он считал недопустимым захват Герата персами (то есть фактически русскими). Вне сомнений, у Бернса сложилось совершенно твердое мнение относительно его кандидата. Он считал, что Великобритания должна поддержать Доста Мухаммеда и помочь тому удержаться на троне, так как он единственный способен объединить этот воинственный народ.

Будучи офицером-политиком, Бернс понимал, что в действительности Калькутта нуждается в наличии на ее наиболее уязвимой границе не двух враждующих соперников, а сильных и стабильных, дружественно настроенных к Англии союзников, способных выступить заслоном против вторжения.

Еще он хотел знать, имеются ли у англичан какие-то планы относительно Афганистана, причем, спрашивая об этом, пристально смотрел Бернсу в глаза. Зная о том, что Ранджит Сингх использует для обучения и модернизации своей армии европейских офицеров, он даже предложил Бернсу, офицеру Ост-Индской компании, возглавить местную армию. «Двенадцать тысяч лошадей и двадцать орудий будут в вашем распоряжении», – пообещал он; когда же Бернс вежливо отклонил такую честь, шах попросил порекомендовать другого офицера. Дост Мухаммед не пытался скрывать свое недовольство могущественным и невежественным соседом-сикхом: он спросил Бернса, не понадобится ли англичанам его помощь, чтобы свергнуть того с трона. Предложение выглядело крайне неуместным, поскольку отстранение от власти дружественного Ранджита было последним, чего желали бы в Лондоне или Калькутте. Источником беспокойства в обоих столицах служили не сикхи, а как раз неуправляемые афганцы. Всего семьдесят пять лет назад они лавиной обрушились с Хайберского перевала, захватили Дели, а потом с триумфом вернулись домой, увозя все сокровища, которые сумели унести. Поблагодарив Доста Мухаммеда за предложение, Бернс признал, что британское правительство заключило с Ранджитом долгосрочный договор и не может себе позволить плохих отношений со столь могущественным соседом.

Подобно всем афганским принцам, Дост Мухаммед почти с самого рождения обучался искусству интриг и предательства. Кроме того, он обладал и другими, еще более коварными качествами, унаследованными от матери-персиянки. Все это позволило ему переиграть в борьбе за кабульский трон своих старших братьев, а затем последовало свержение и изгнание шаха Шуджи, укрывшегося в Ладхиане. В 1826 году он взошел на трон. Не умея ни читать, ни писать, Дост Мухаммед быстро изыскал способ восполнить это упущение, а одновременно занялся восстановлением порядка и процветания в своих новых владениях. На Бернса со спутниками произвели немалое впечатление его достижения за минувшие шесть лет в столь неспокойной стране. «Слава Доста Мухаммеда, – сообщал Бернс, – становилась известной любому путнику задолго до того, как он попадал на территорию страны, и никто не мог лучше по характеру соответствовать занимаемому положению. Справедливость этого вождя неизменно восхвалялась всеми слоями общества. Крестьяне радовались отсутствию тирании, горожане – безопасности своих жилищ и строгому соблюдению городских правил, купцы ценили беспристрастность решений и защиту их собственности». Властитель, писал в заключение Бернс, не может получить более высокой похвалы. Впрочем, молодой кашмирец Мохан Лал, член экспедиции, не разделял всеобщего восхищения добродетелями правителя Афганистана; позднее он отмечал, что тот «благоразумен и мудр в управлении и способен командовать на поле боя, но настолько же сведущ в искусстве предательства, жестокости, убийства и обмана».