Цитаты из книг автора «Пико Айер»

В середине 1990-х годов Жан-Франсуа Ревель прилетел в Непал и на протяжении десяти дней беседовал со своим ученым сыном, чтобы понять, почему тот (подобно Коэну) считает, что “упрощение своей жизни для извлечения ее сути есть самая благодарная цель из всех, к которым стоит стремиться”. Книга “Монах и философ”, выросшая из этих бесед, разошлась во Франции почти полумиллионным тиражом, отчасти благодаря тому, что Матье говорил о буддистской “науке разума”, которую он теперь изучал, с идеальной картезианской ясностью и красноречием, которым, без сомнения, научился у отца. Никто из тех, кого я встречал раньше, не смог бы объяснить более доходчиво, что нельзя, полностью зациклившись на окружающем мире, рассчитывать обрести счастье: это все равно что сунуть руку в огонь и надеяться не обжечься.

“упрощение своей жизни для извлечения ее сути есть самая благодарная цель из всех, к которым стоит стремиться”.

освобождение от суеты и ненужных сложностей означает, что каждое утро я смотрю на новый день как на бескрайний луг, на котором ничто не мешает моему взгляду, и он свободно скользит вдаль, к горам, синеющим на горизонте. Конечно, не всякий придет от такого в восторг; возможно, вам понадобится перепробовать довольно много разных вариантов, чтобы уловить суть покоя, неподвижности, неделания. Но теперь, когда друзья спрашивают у меня совета, где бы им провести отпуск, я иногда предлагаю им попробовать Нигде, особенно если им неохота возиться с визами и прививками и стоять в длинных очередях в аэропорту. Одна из прелестей Нигде состоит в том, что, когда вы двигаетесь в его направлении, вы не знаете, где окажетесь и что увидите на этом пути. Более сокровенная благодать неделания (как показал мне замерший в неподвижности Леонард Коэн) состоит в том, что покой может широко раскрыть ваши глаза, окрылить вас и заставить ваше сердце биться сильнее – точь-в-точь как это делает с нами влюбленность.

Братья-бенедиктинцы сказали бы мне (если бы я их спросил, но я не спрашивал): если вы пришли к чему-то постоянному, неизменному, не зависящему от ваших беспорядочных мыслей; к чему-то, что так похоже на истинную жизнь, – то вы, скорее всего, не открыли что-то новое в себе, а просто вновь обрели память.

Генри Торо, один из величайших путешественников своего времени, отмечал в дневнике: “Неважно, сколь далеким будет ваше путешествие (обычно чем оно дальше, тем хуже) – важно, насколько живым вы себя при этом ощущаете”.

Мы проводим столь значительную часть нашей жизни внутри нашего “я” – в наших воспоминаниях и мечтах, наших суждениях и интерпретациях, – что порой я чувствую: лучший способ изменить жизнь – это поменять отношение к ней, перенастроить свою внутреннюю оптику.

Основная идея Нигде – места, в которое попадаешь, если достаточно долго пребываешь в неподвижности, обратившись в себя, – по сути своей проста. Когда у вас не заводится машина, вы вряд ли начинаете бегать вокруг нее, прикидывая, в какой цвет лучше всего перекрасить кузов; большинство наших проблем (а следовательно, и решений, обеспечивающих наше душевное спокойствие) – это проблемы внутри нас самих. В судорожных поисках счастья вовне – где угодно, только не в нас самих, – не больше смысла, чем в действиях комического персонажа одной исламской притчи: потеряв ключ где-то в комнате, он идет искать его на улицу – просто потому, что там светлее. Как уже тысячи лет назад учили нас Эпиктет и Марк Аврелий, нас формирует не жизненный опыт, а наша реакция на него: ураган, превративший город в руины, для одного человека станет знамением освобождения, шансом начать все заново, а другой, возможно, даже его родной брат, будет травмирован катастрофой на всю оставшуюся жизнь. “Нет ничего ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым”, – говорит шекспировский Гамлет.

“жить” и “проживать жизнь” – это два разных пути, ведущие в противоположных направлениях.

Однако всякий путешественник рано или поздно обнаруживает, что конечный пункт его маршрута не нанесен ни на одну карту. Вернувшись домой и собравшись слегка передохнуть, вы тут же начинаете прокручивать в памяти только что закончившуюся поездку – и в этот момент начинается другое, более серьезное и глубокое путешествие. В прошлом году я побывал в Исфахане, где целыми днями бродил по мечетям, выложенным голубыми изразцами. Я вставал пораньше, чтобы прогуляться в парках Тегерана или Шираза, где смеющиеся парочки играли в бадминтон или перекидывались баскетбольным мячом. С каждым часом, проведенным в Иране, я исследовал все новые лабиринты сюрпризов. Но лишь когда я вернулся домой, увиденное стало превращаться в понятое – потому что я сел, затих в неподвижности и начал размышлять о смыслах того, что видел. Коэн еще немного рассказал мне об искусстве неделания, а я тайком любовался выражением внимания и доброты, какого-то тихого восторга на его лице. Таким его сделала практика медитации, и к этому моменту нашего разговора я уже понял, что эта практика доступна почти каждому, независимо от ваших личных особенностей и жизненных обстоятельств.

Объем новых данных, которые род человеческий произведет за то время, что вы прочитаете эту книгу, в пять раз превышает объем фондов Библиотеки Конгресса. За несколько дней мы получаем столько информации, сколько Шекспир впитал за всю свою жизнь. И чем больше фактов обрушивается на нас, тем меньше у нас остается времени и пространства в памяти, чтобы по-настоящему осознать их; способность получить информацию становится гораздо менее важной, чем способность сортировать ее. И чего технологии нам не могут дать, так это понимания того, каким образом лучше всего их использовать.