Цитаты из книг автора «Пег Стрип»

Дочь, конечно, не осознает, как материнское обращение сказывается на ней — на том, как она воспринимает мир, реагирует на других людей, справляется с внутренним дискомфортом. Она не знает, почему иногда чувствует себя одинокой и запутавшейся. Не понимает, почему вынуждена кусать губы, чтобы не заплакать, видя, как одноклассницы ее опережают, а она не может их нагнать, и просто цепенеет, мечтая ничего не чувствовать. Не понимает, почему ей трудно заводить друзей. Она утешается мыслями о том, что все, конечно же, чувствуют то же самое или что ей и одной неплохо. Вторая стадия осмысления переносит внимание с того, как мать обращалась с вами, на то, как вы приспосабливались к этому. Это ключевой шаг на пути к исцелению.

Я бережно храню память о времени, проведенном с тетушкой Джо, сестрой моей бабушки: это успокаивало меня так же, как прочитанные книги и места, где я могла укрыться и прийти в себя в трудные моменты.

«В 12 лет меня отправили к тете в Филадельфию. Десятилетняя сестра, мамина любимица, не поехала, и мне дали ясно понять, что матери просто нужно от меня отдохнуть. Я была “плохой” девочкой. Не знаю, как все это вышло, потому что моя мать и ее старшая сестра — та самая тетя — всегда были в натянутых отношениях, однако я поехала. И у меня открылись глаза. Ни визга, ни крика, мирный дом и тетя, обожавшая шутки и смех, разрешавшая нам с двоюродной сестрой драться на подушках и с ногами забираться на диван. Это было дико — как они могут быть сестрами? — и в то же время чудесно.

«В детстве я обожала бывать в гостях у бабушки, потому что в ней было все, чего не было в матери, — доброта, открытость, принятие. Мама ее не слишком жаловала — называла неряхой и вечно твердила, что у нее в доме бардак. Но я так любила ее дом и ее! Она слушала меня — я могла рассказать ей все о школе и о том, что мы сейчас проходим, — мать никогда так не слушала. Она была мамой моего папы, и иногда я замечала, что он чем-то на нее похож, но он вечно пропадал на работе, и у него не оставалось на меня времени. Она умерла, когда мне было 12, и это стало страшным ударом». Такие отношения — необязательно с родственниками, иногда с соседями или учителями — помогают нелюбимой дочери составить представление о себе самой и о мироустройстве, отличающемся от того, что она усвоила дома. Это может скорректировать то, что она о себе слышит, и показать ей, что происходящее в доме ненормально.

В их семье отверженной была старшая сестра, которую мать терпеть не могла, зато обожала брата, а Синтию считала досадной помехой. Мать не скрывала своего мнения, восклицая, что никогда не понимала и не любила старшую дочь и что у нее на одного ребенка больше, чем нужно. Обе дочери страдали от низкой самооценки, но не сблизились. Старшая сестра бунтовала, напивалась и устраивала скандалы

В результате дети, обитающие под одной крышей, имеющие общий повседневный опыт, а иногда и близкие по возрасту, фактически живут параллельными жизнями, никак не связанные друг с другом. Это не война и не явная враждебность, как в других паттернах, но эмоциональная связь почти или полностью отсутствует.

Я юрист, а оба мои брата работают на стройке, но это не изменило отношения матери ко мне. Я по-прежнему лишняя».

Лишняя. В этом сюжете нелюбимая дочь не подвергается активной травле, как в паттерне «козел отпущения», но братья и сестры, пособничая матери, держат ее в изоляции, чтобы заслужить материнские любовь и одобрение. Они подкрепляют и поддерживают взгляды матери. Коринн (40 лет) вспоминает методы, тонкие и не очень, к которым мать и сестра с братом прибегали, чтобы игнорировать ее: «Моя старшая сестра брала пример с матери, чтобы сохранить ее расположение. Если я добивалась успеха в чем-либо — получала хорошие отметки или главную роль в постановке, — мать сначала переводила разговор на другое, начиная хвалить брата или сестру, а сестра подхватывала, рассуждая, что все мои достижения пустяк.

Превращение ребенка в «козла отпущения» носит публичный характер, в отличие от других форм материнского насилия, которые обычно остаются в тайне; маргинализация ребенка в каком-то смысле узаконивается и становится частью семейного уклада. Отношение к нему объясняется рациональными причинами, которые сообщаются остальным родственникам, а то и всякому, кто готов слушать («Лиззи всегда была упрямой, капризной и вредной, она совсем не похожа на своих братьев и сестер, неудивительно, что они гораздо популярнее»). Такие дочери обычно принимают на веру эту критику до тех пор, пока не наступит момент осознания и они не поймут наконец, что происходит. Но так случается не всегда

Все дети боялись матери, но именно Мэри носила ярлык «дурного» и «проблемного» ребенка, и остальные, задирая ее и сваливая на нее вину, ловко отвлекали внимание от самих себя. Задним числом она поняла: «Мы никогда не могли ничего решать или выбирать применительно к нашим отношениям. У всех был главный кукловод».