Цитаты из книг автора «Павел Басинский»

Дневники холостой жизни он сначала просит уничтожить («…не потому, что я хотел бы скрыть от людей свою дурную жизнь… но потому, что эти дневники, в которых я записывал только то, что мучало меня сознанием греха, производят одностороннее впечатление»), но потом советует сохранить. «Из них видно, по крайней мере, то, что несмотря на всю пошлость и дрянность моей молодости, я всё-таки не был оставлен Богом и хоть под старость стал хоть немного понимать и любить Его».

Отвечая на «обратительное» письмо священника тульской тюрьмы отца Дмитрия Троицкого, с которым он был лично знаком, Толстой писал: «Для чего вы, любезный брат Дмитрий, с таким странным предложением обращаетесь ко мне? Ведь я не обращаю вас и не советую вам бросить то зловредное заблуждение, в котором вы находитесь и в которое вы старательно, извращая их души, вводите тысячи и тысячи несчастных детей и простых людей. Для чего же вы меня, человека стоящего по своему возрасту одной ногой в гробе и спокойно ожидающего смерти, не оставите в покое. Ведь обращение меня в церковную веру имело бы смысл, если бы я был мальчик или взрослый безбожник, или безграмотный якут, никогда ничего не слыхавший о церковной вере. Но ведь я 82-летний старик, воспитанный в том самом обмане, в котором вы находитесь, и к которому вы меня приглашаете, и от которого я, с величайшими страданиями и усилиями, освободился много лет тому назад, усвоив себе миросозерцание нецерковное, но христианское, которое дает мне возможность спокойной, радостной жизни, направленной на внутреннее совершенствование и готовность такой же спокойной и радостной смерти, в которой я вижу возвращение к этому Богу любви, от которого изошел».

Толстой был наследником века Просвещения, внуком своего деда и сыном своего отца. Верить искренне в церковные обряды он не мог. Не мог он верить и в искренность церковной веры образованного сословия. Толстой заявил Спиро о разговоре с Парфением: «Я сказал ему, что я получаю много писем и посещений от духовных лиц и что я всегда бываю тронут добрыми пожеланиями, которые они высказывают, но очень сожалею, что для меня невозможно, как взлететь на воздух, исполнить их желания».

На то, что Чертков не был душевно здоровым человеком, указывали многие. В частности, учитель детей Толстых по латыни и греческому В.Ф. Лазурский. Он пишет в своих воспоминаниях о Черткове: «…он произвел на меня впечатление человека нервно-больного. Чертков говорил, что решительно не может судить объективно о температуре воды, так как не может доверять своей чувствительности. Иногда состояние его нервов таково, что он не чувствует холода, каков бы он ни был; иногда он боится лезть в воду без всякой видимой причины». Чертков сам признавался, что страдает манией преследования. Выбирая себе друга на всю оставшуюся жизнь, Толстой, видимо, с самого начала понимал, что имеет дело с таким же душевно неуравновешенным человеком, как и его жена. Чертков был невероятно деятельной личностью, но приступы активности у него постоянно сменялись апатией. В Англии он мог заставлять своих сотрудников работать круглые сутки, ночами, без всякой необходимости, а потом вдруг опускал руки и впадал в депрессию. И Толстой это знал.

Но в целом линия поведения В.Г. в отношении этой семьи была неумолимой. Толстой велик, Толстой – «хозяин», а все рядом с ним – «работники». Сам Толстой так не считал. Но и не пытался изменить мнение Черткова.

Но, по-видимому, такая позиция устраивала Толстого. Он ни разу не попытался щелкнуть Черткова по носу и защитить свою жену. Он мог только объясняться с В.Г.: почему в том или ином случае он недостаточно жестко действует по отношению к жене и родным – в отказе от собственности, от литературных прав, в передаче В.Г. своих дневников и т. д.

Это был момент неприятной истины. Вдруг отлетели в сторону и рассыпались в прах проблемы, еще вчера казавшиеся самыми важными: дневник, который Толстой безуспешно прятал от жены; завещание, тайно подписанное им в лесу; вражда С.А. и Черткова; якобы «роскошная жизнь», которую отец вынужден был вести в Ясной Поляне. На повестке остался один-единственный вопрос: что делать двадцатишестилетней незамужней девушке с такой же мол

Астаповская трагедия началась не в Астапове, а в поезде от Козельска. «В четвертом часу отец позвал меня, его знобило, – писала А.Л. Толстая. – Я укрыла его потеплее, поставила градусник – жар. И вдруг я почувствовала такую слабость, что мне надо было сесть. Я была близка к полному отчаянию. Душное купе второго класса накуренного вагона, кругом совсем чужие, любопытные люди, равномерно стучит, унося нас всё дальше и дальше в неизвестность, холодный, равнодушный поезд, а под грудой одежды, уткнувшись в подушку, тихо стонет обессиленный больной старик. Его надо раздеть, уложить, напоить горячим… А поезд несется всё дальше, дальше… Куда? Где пристанище, где наш дом?»

Князь относится к жене «цинически». Фактически он непрерывно физически насилует ее, не испытывая ни малейшего интереса к душевной стороне ее личности. И потому она задумывается: «Неужели только в этом наше женское призвание, чтоб от служения телом грудному ребенку переходить к служению телом мужу? И это попеременно – всегда! А где же моя жизнь? Где я? Та настоящая я, которая когда-то стремилась к чему-то высокому, к служению Богу и идеалам?»

«Если бы открыто сделал это, были бы просьбы, осуждения, споры, жалобы, и я бы ослабел, может быть, и не исполнил бы своего решения, а оно должно быть исполнено. И потому, пожалуйста, простите меня, если мой поступок сделает вам больно, и в душе своей, главное ты, Соня, отпусти меня добровольно и не ищи меня, и не сетуй на меня, не осуждай меня».