Глава 3

Раненого звали Полещук.

Он получил осколок в плечо на следующий день после завода — не в бою, обидно, просто шальной миномётный разрыв в переулке где никого не должно было быть. Осколок сидел неглубоко, крови много, боль сильная, но жить будет — это он определил сразу, ещё во дворе, пока Грачёв тащил перевязочный пакет. Артерия не задета, рука двигается, сознание ясное — Полещук матерился связно и по делу, а это хороший признак.

— В санчасть его, — сказал Бартош.

— Сам отведу.

Бартош посмотрел — не удивился, просто посмотрел. Кивнул.

Санчасть располагалась в подвале жилого дома в квартале к северу — туда он Полещука и повёл, под руку, медленно, пока тот шёл и держался за плечо и смотрел перед собой с таким выражением каким смотрят люди которые решили что думать о боли не будут.

— Не умрёшь, — сказал он ему.

— А я и не боюсь, — ответил Полещук. — Просто больно.

— Знаю.

Больше не разговаривали. Идти было минут десять, через два квартала и один пустырь где раньше был сквер — сейчас просто открытое место с остатками скамеек и воронками, снег лежал ровно, никаких следов. Он шёл и смотрел по привычке — окна, углы, где могут сидеть и смотреть в ответ. Пусто.

Полещук споткнулся о кирпич, охнул.

— Держись.

— Держусь. — Пауза. — Слышь, Коршунов.

— Что.

— Ты на заводе — это как вообще? Я имею в виду — через крышу, через дверь. Ты сам придумал?

— Видел место.

— Просто так увидел?

— Просто так.

Полещук помолчал, переваривал. Потом:

— Бартош говорит ты на финской был.

Это было новостью. Бартош никогда не говорил ему этого — значит говорил другим, и это была легенда которую старый солдат выстраивал за него, тихо и без спроса. Он не знал как к этому относиться.

— Было, — сказал он.

— Понятно, — сказал Полещук, как будто это объясняло всё. Может и объясняло.

Подвал санчасти был больше чем медпункт где он лежал сам — здесь было два отсека, в первом раненые на нарах и на полу, во втором работали. Из второго доносились голоса, металлический звук инструментов, иногда короткий сдавленный звук который лучше было не интерпретировать лишний раз.

Он привёл Полещука к входу, передал дежурному санитару — молодой парень с усталыми глазами принял не глядя на него, сразу к раненому. Правильно.

Он остался стоять у входа. Надо было уходить — дела, Бартош ждёт, — но он не ушёл. Что-то держало, непонятное, он сам не мог бы объяснить даже себе.

Из второго отсека вышла женщина.

Двадцать с небольшим, невысокая, в халате поверх телогрейки. Тёмные волосы убраны назад, несколько прядей выбились. Руки она вытирала на ходу — привычно, быстро, — и уже смотрела на Полещука, ещё не дойдя до него. Взгляд профессиональный — не на лицо, на плечо, на повязку, на то как держит руку.

— Осколок?

— Плечо, — сказал дежурный санитар.

— Вижу. Несите в первый.

Она развернулась, пошла обратно. Он смотрел как она движется — быстро, без лишнего, каждое движение по делу. Такая походка бывает у людей которые давно привыкли что места мало и времени тоже.

— Ты? — Это было ему. Она стояла в дверях второго отсека и смотрела. — Тоже ранен?

— Нет. Привёл.

— Тогда подожди там. — Кивок в сторону первого отсека. — Или уходи.

Он остался.

В первом отсеке было человек двенадцать — кто лежал, кто сидел, кто спал. Пахло йодом и ещё чем-то тяжёлым, застоявшимся, запахом который бывает там где много раненых и мало воздуха. Он нашёл место у стены, сел на ящик, вытянул ноги.

Рядом лежал пожилой боец — лет сорока пяти, с перевязанной головой, глаза открытые, смотрел в потолок. Не спал — просто лежал.

— Давно здесь? — спросил он.

— Третий день. — Боец не повернул голову. — Вставать не дают. Говорят сотрясение.

— Правильно говорят.

— Знаешь что ли.

— Немного.

Боец помолчал.

— Наши держатся?

— Держатся.

— Хорошо.

Больше не разговаривали. Он сидел и слушал что происходит во втором отсеке — не слова, интонации. Там работали трое: она, санитар, ещё кто-то. Она командовала — негромко, без нажима, просто называла что нужно и когда нужно. Полещук матерился там реже чем ожидалось — значит или она его успокоила или боль немного отпустила, второе маловероятно.

Он смотрел на раненых в первом отсеке.

Двое у дальней стены лежали неподвижно — слишком неподвижно, тяжёлые. Один с перевязанной грудью дышал через силу, слышно было отсюда. Молодой боец у входа сидел с забинтованной ногой и смотрел в пол, и по тому как смотрел было понятно что нога — не главная его проблема сейчас, главная проблема была где-то внутри и снаружи не перевяжешь.

Он это видел и откладывал — не потому что не задевало, а потому что задевать сейчас было некогда. Это он умел давно.

Через двадцать минут из второго отсека вышла она.

— Твой? — спросила она.

— Из отделения.

— Будет нормально. Осколок вышел чисто. — Она сняла перчатки, бросила в таз. — Дня три здесь, потом обратно.

— Понял.

Она уже разворачивалась — дел было много, это читалось — и тут санитар нёс лоток с инструментами, неловко, края заваливались. Он шагнул, перехватил с другой стороны, выровнял. Они с санитаром поставили лоток на стол.

Она остановилась. Смотрела на его руки секунду.

— Подожди.

Он остановился.

— Ты держал правильно. — Внимательно, без подозрения. — Откуда знаешь как держать лоток с инструментами?

— Видел.

Она чуть качнула головой — не поверила, но не стала копать. Это было правильное решение с её стороны и он это отметил.

— Как тебя зовут?

— Коршунов. Алексей.

— Крамер. Зоя. — Она взяла нужный инструмент с лотка. — Если принесёшь ещё кого — заходи.

— Зайду.

Она ушла во второй отсек. Он немного подождал, потом пошёл в первый — увидел что двух раненых нужно перенести подальше от сквозняка у входа, нары у дальней стены стояли пустые. Санитар не просил — он просто взял одного под руки, кивнул санитару на ноги. Перенесли. Потом второго.

Санитар смотрел на него с лёгким удивлением.

— Бывал в медсанбате?

— Бывал.

Санитар кивнул — принял, не стал развивать.

Зоя вышла снова — увидела перенесённых, увидела его. Ничего не сказала, но что-то в её взгляде изменилось — не потеплело, это было бы неточное слово, просто стало чуть другим. Так смотрят когда человек сделал что нужно без просьбы и без объяснений.

— Уходишь? — спросила она.

— Да.

— Подожди.

Она вытерла руки, взяла журнал, написала несколько строк. Потом подняла голову.

— Ты не из этих мест.

Не вопрос. Констатация — спокойная, точная, как ставят диагноз.

— Детдом, — сказал он. Привычно, как закрывают дверь.

Она кивнула — приняла, не стала уточнять. Написала ещё строчку в журнал.

— Одесса, — сказала она.

Тоже не в ответ на вопрос. Просто так — одно слово, брошенное в пространство, как будто обменялись чем-то равным по весу.

Он помолчал.

— Давно здесь?

— С августа.

Август — это три месяца. Он посмотрел на неё — на то как она держит ручку, как сидит на ящике который был вместо стула, как экономно устроилась в этом подвале, — и понял что она уже не думает об этом. Это просто жизнь. Подвал, раненые, журнал, инструменты. Каждый день.

Он знал что было в Одессе летом. Не подробности — общее. Этого было достаточно чтобы понять почему она произнесла название города именно так — без нажима, без истории за словом, просто слово которое когда-то что-то означало и теперь означало другое. Или ничего. Или всё сразу — в зависимости от того в какой момент об этом думаешь.

Он не спросил.

Она этого и не ждала — он видел по тому как сидела, как держала ручку над журналом не дописав строчку. Ждала чего-то другого, или ничего не ждала, просто была рядом человеком у которого тоже нет никого кому написать.

— Тяжело? — спросил он. Не про Одессу — просто.

Она подумала.

— Нет, — сказала она. — Привыкла.

— Это не одно и то же.

Она посмотрела на него — впервые по-настоящему, не как на пришедшего с раненым, а как на человека который сказал что-то точное.

— Нет, — согласилась она. — Не одно и то же.

Помолчали.

— Бывай, — сказал он наконец.

— Бывай. — Она уже смотрела в журнал. — И береги своих.

На улице было уже темно — зимнее, раннее, в пять часов как отрезает.

Он шёл обратно и думал о том как она сказала «Одесса». Одним словом, без истории — потому что история была слишком большая чтобы помещаться в разговор с незнакомым человеком в подвале, и она это знала, и он это знал, и поэтому слово стояло одно.

Потом думал про «тяжело» и «привыкла» и своё «это не одно и то же». Не знал зачем это сказал. Вырвалось — это было неподходящее слово для него, он не говорил вещей которые вырываются, он говорил вещи которые нужно сказать. Но это тоже было нужно — просто он не сразу понял зачем.

Потому что она привыкла так же как он привык, и они оба знали что привычка — это не ответ, это просто способ продолжать. И это был первый раз с момента переправы когда рядом был человек который понимал это без объяснений.

Он заметил что думает об этом и убрал.

Бартош ждал у подвала — стоял снаружи, курил. Увидел его, кивнул на вопрос который не задавал вслух.

— Будет нормально, — сказал он. — Три дня там.

— Хорошо. — Бартош затянулся, выдохнул. — Карасёв спрашивал.

— Зачем?

— Не сказал. Завтра утром зайди.

Он кивнул. Зашёл в подвал, сел к печке. Грачёв спал уже — прямо сидя, привалившись к стене, молодой организм брал своё где мог. Тюрин чинил что-то у нар, негромко.

Он сидел и смотрел в огонь.

Подумал про Карасёва — зачем звал, что нужно, как отвечать. Это было полезнее.

Но сначала ещё раз, коротко и последний раз на сегодня — «береги своих». Она сказала это как говорят что-то само собой разумеющееся, не думая. Он принял это так же.

За стеной шёл снег — он слышал как изменился звук, стало тише и мягче.

Грачёв во сне что-то пробормотал и затих.

Глава 4

Карасёв ждал его в штабном подвале — небольшом, с картами на стенах и столом из двери положенной на козлы. За столом сидел ещё один человек которого он раньше не видел.

Лет тридцати пяти, может чуть больше. Гимнастёрка без знаков различия — или знаки различия были, но он их не показывал, что само по себе было знаком различия. Сидел свободно, локоть на столе, пальцы сложены. Смотрел не на него — на бумаги перед собой, — но было понятно что давно уже не на бумаги.

— Коршунов, — сказал Карасёв. — Присаживайся.

Стула не было. Он встал у стены — спокойно, не по стойке смирно, просто встал.

Карасёв что-то сказал про завод, про хорошую работу, про то что командование отметило. Он слушал и краем внимания следил за вторым человеком. Тот не смотрел на него всё время пока говорил Карасёв — смотрел в бумаги, иногда листал. Это была работа, не невнимательность.

— Познакомься, — сказал Карасёв. — Старший лейтенант Сомов. Особый отдел.

Сомов поднял взгляд.

Глаза у него были светлые, спокойные, с той особенной пустотой которая бывает не от глупости а от привычки не показывать что думаешь. Он смотрел на него секунды три — ровно, без нажима, как смотрят на предмет который нужно описать точно.

— Сядь, — сказал Сомов.

Карасёв принёс ящик. Он сел.

— Коршунов Алексей Петрович, — сказал Сомов. Не спрашивал — читал, по бумаге, но читал так как люди читают когда уже знают наизусть и просто проверяют себя. — Тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. Саратовская область. Детдом номер шесть. До призыва — учётчик на заводе имени Кирова. Призван в июле сорок второго. Прибыл на пополнение в сентябре.

— Так точно.

Сомов перевернул страницу.

— Контузия при переправе. Четыре дня в медпункте. — Пауза. — Что помнишь о переправе?

— Взрыв. Вода. Больше ничего.

— До взрыва?

— Берег. Погрузка. Дальше — плохо.

Сомов кивнул — не потому что поверил или не поверил, а потому что записал внутри и двинулся дальше.

— На заводе Баррикады — ты предложил обход через пристройку.

— Так получилось.

— Карасёв говорит — ты предложил. До выдвижения.

Он помолчал ровно столько сколько нужно.

— Я видел место днём. Сказал Бартошу.

— Бартошу, не командиру взвода.

— Бартош опытный. Я хотел посоветоваться.

Сомов посмотрел на него. Потом на бумагу. Потом снова на него.

— Ты учётчиком работал.

— Так точно.

— Где учился тактике?

— Нигде. Смотрел как другие делают.

— На кого?

— На Бартоша в основном. На старших.

Сомов ничего не написал. Просто смотрел. Это был хороший приём — молчание после ответа, когда человек начинает заполнять паузу и говорит лишнее. Он знал этот приём и не стал заполнять.

Тишина постояла секунд десять.

— Хорошо, — сказал Сомов. — Ещё вопрос. Двигаешься ты...— он подбирал слово, — нестандартно. Для рядового. Патруль, позиции, часовой которого ты переставил. Это откуда?

— Не знаю о чём вы.

— Знаешь.

Он не ответил.

Сомов закрыл папку. Не резко — аккуратно, как закрывают книгу которую перечитают.

— Ладно, — сказал он. — Семья есть?

— Нет.

— Детдом.

— Да.

— Письма пишешь?

— Некому.

— Получаешь?

— Нет.

Сомов кивнул. Открыл другую бумагу, написал несколько слов. Он не мог прочитать что — угол был неудобный.

— Воевал как? — спросил Сомов. Тот же вопрос что Завьялов, но интонация другая — не протокол, настоящий вопрос.

— Старался.

— Это я вижу. — Пауза. — Потери в отделении за последнюю неделю?

— Полещук. Осколок. Не убитый — в санчасти.

— Остальные?

— Целые.

Сомов посмотрел на него долго. Потом встал — неожиданно, без предупреждения — и подошёл к карте на стене. Стоял спиной, смотрел на карту. Он ждал.

— Коршунов, — сказал Сомов не оборачиваясь.

— Да.

— Ты понимаешь чем я занимаюсь.

— Понимаю.

— И понимаешь что у меня есть вопросы.

— Понимаю.

— И что я эти вопросы задам. Не сейчас — потом, когда время будет.

Он ответил не сразу.

— Понимаю.

Сомов обернулся. Смотрел на него — спокойно, без угрозы, просто информировал.

— Хорошо воюй, — сказал он. — Это сейчас главное.

— Так точно.

— Свободен.

Карасёв вышел вместе с ним — придержал у двери, тихо:

— Нормально?

— Нормально.

— Он со всеми так. Не бери в голову.

Он кивнул. Карасёв вернулся внутрь.

Он постоял снаружи секунду. Морозный воздух после спёртого штабного подвала был как вода после долгого бега — резкий, нужный. Он вдохнул, выдохнул.

Сомов не давил. Это было важно и одновременно неудобно — когда давят, понятно что делать. Когда не давят и при этом всё видят — сложнее. Человек который давит хочет чего-то конкретного. Человек который ждёт — хочет посмотреть что будет.

Он разобрал разговор по частям, как разбирают оружие — каждый вопрос отдельно, что за ним стоит, что Сомов получил в ответ и что записал внутри.

Движения — заметил. Тактика — заметил. То что он не командир взвода а ведёт себя как командир — заметил и решил пока не трогать. Почему не трогать — два варианта: либо считает что рано, либо считает что выгоднее держать такого человека под наблюдением чем закрыть вопрос административно.

Второй вариант был более вероятным. Сомов выглядел как человек который думает на несколько ходов вперёд и не тратит ресурс там где можно не тратить.

Это означало что разговор будет. Потом, как и сказал.

Ладно.

Он пошёл обратно к своим.

Бартош был в подвале один — остальные на посту или спали. Сидел, читал что-то — тонкая книжка, потрёпанная, без обложки. Поднял взгляд когда он вошёл.

— Как?

— Нормально.

Бартош кивнул, вернулся к книжке.

Он снял шинель, сел к печке. Думал.

— Семён Лукич.

— М.

— Ты говорил Полещуку что я на финской был.

Бартош не поднял взгляда.

— Говорил.

— Зачем?

— Потому что люди спрашивают. — Перевернул страницу. — Надо что-то отвечать.

— Ты мог спросить меня.