Глава 2

Глава 2

Приказ пришёл утром — патрулирование, квартал к западу, проверить есть ли кто живой после ночного немецкого отхода.

Их было трое: он, Грачёв и боец из второго отделения по фамилии Тюрин — рослый, молчаливый, с обмороженным ухом замотанным тряпкой. Тюрин воевал с лета, это читалось в том как он двигался — без лишних движений, пригибаясь там где нужно и нигде больше. Хороший признак.

Вышли когда рассвело достаточно чтобы видеть.

Улица была пустая — из тех улиц которые бывают пустыми не потому что нет людей, а потому что все кто был здесь уже мёртвые. Снег между домами лежал нетронутый, только следы — несколько цепочек в сторону запада, ровные, торопливые, немецкие сапоги. Ушли ночью. Давно, часов шесть назад если судить по тому что следы успело чуть занести.

— Тихо, — сказал Грачёв.

Он не ответил. Тихо — это не информация, это наблюдение, и наблюдение правильное, но сейчас важнее другое: куда ушли и что оставили.

— Тюрин, правая сторона. Грачёв — за мной.

Первый дом был пустой — выбитые окна, следы костра на полу, немецкая консервная банка в углу. Ничего интересного. Второй тоже. В третьем на лестнице лежал убитый красноармеец — молодой, без шинели, карманы вывернуты. Лежал давно, ещё до снега который шёл позавчера.

Грачёв остановился.

— Наш.

— Вижу. Идём.

— Надо бы...

— Идём, — повторил он. — Отметим место, вернёмся с носилками.

Грачёв пошёл. Он видел что тот хотел сказать что-то ещё — про то что нельзя вот так, мимо, — но промолчал. Правильно промолчал. Здесь нельзя останавливаться у каждого, это простая арифметика которую все понимали но не все принимали одинаково быстро.

В четвёртом доме была лестница вниз — подвал.

Дверь стояла закрытая. Не заперта — закрыта, прижата снаружи обломком кирпича, аккуратно, намеренно. Он остановился перед ней и смотрел на этот кирпич секунд десять.

— Что? — спросил Грачёв.

— Подожди здесь.

Он убрал кирпич, потянул дверь, спустился.

Их было восемь.

Мирные — двое мужчин, остальные женщины и дети, один совсем маленький. Лежали в том порядке в котором оказались когда дверь закрылась снаружи. Давно — холод сделал своё дело, и это было единственное что можно было сказать хорошего про холод.

Он стоял и смотрел.

Не на тела — на подвал. На дверь, на стены, на то как расположены люди относительно входа. Читал.

Дверь закрыта снаружи — значит их загнали сюда и заперли. Но не в панике, не в спешке — кирпич лежал аккуратно, один, именно там где нужно чтобы дверь не открылась изнутри. Это не солдат который торопится и пинает что попалось под ногу. Это человек который знает что делает и делает быстро и чисто.

Дети отдельно — в дальнем углу, за спинами взрослых. Взрослые успели их туда отвести. Значит было время — дверь закрылась не сразу, или открывалась ещё раз. Их успокоили. Пообещали что ненадолго.

Профессиональная ложь. Он знал такую.

Он вышел, прикрыл дверь. Кирпич не стал класть обратно.

Грачёв и Тюрин стояли на улице. Грачёв по лицу его понял раньше чем он что-то сказал.

— Там...

— Да. Пойдём.

— Кто это сделал?

Он не ответил сразу. Они шли уже к следующему дому, Тюрин впереди, Грачёв рядом, и вопрос висел в воздухе.

— Не знаю, — сказал он наконец. Это было не совсем правдой.

Следующий час он работал — методично, дом за домом, и смотрел.

Немцы ушли быстро, это было видно. Вещи брошены, позиции оставлены без минирования — торопились. Но торопились не все одинаково. В большинстве домов был хаос отхода: раскиданные консервы, брошенные письма, один сапог без пары у окна. В двух домах — нет.

В двух домах было прибрано.

Не идеально — но позиции расчищены, мусор сдвинут в угол, гильзы собраны. Человек который уходил отсюда не хотел оставлять следов. Не из дисциплины — из привычки. Это разные вещи.

В одном из этих домов он нашёл на подоконнике небольшое пятно — тёмное, примёрзшее. Встал рядом, посмотрел в окно. Угол обзора открывал перекрёсток полностью, оба направления, метров на сто пятьдесят. Хорошая позиция. Очень хорошая.

Пятно на подоконнике было от локтя — человек лежал здесь долго, опирался. Наблюдал.

Он выпрямился и огляделся по комнате ещё раз.

Больше ничего — ни окурков, ни следов еды, ни того что обычно остаётся когда человек долго сидит на месте. Ничего лишнего. Пришёл, лёг, наблюдал, ушёл — и подоконник вытер, только не заметил что примёрзло.

Терпеливый. Аккуратный. Внимательный к деталям но не параноик — параноик вытер бы и то что примёрзло, а этот понял что уже не отдерёшь и оставил. Прагматичный.

Он помнил этот тип.

Они закончили к полудню и пошли обратно.

Грачёв молчал — после подвала он стал тише, и это было правильно, это было нормально и даже нужно, пусть идёт и молчит. Тюрин молчал по своей причине — просто такой человек. Он тоже молчал, но думал.

Малая группа. Максимум восемь-десять человек — он видел следы, считал. Ходили парами, дистанция выдержана, никто не выбивался из строя. Дисциплина не армейская — другая, лучше. Армейская дисциплина держится на уставе и наказании. Эта держалась на понимании — каждый знал зачем.

Работали ночью. Пришли когда темно, ушли до рассвета — следы на снегу это подтверждали. Значит ориентировались в темноте, значит изучили маршрут заранее или работали с тем кто знал этот квартал.

Подвал с мирными — не случайность и не лишняя жестокость. Задача была конкретная: убрать свидетелей, не оставить шума. Восемь человек в подвале — это бесшумно. Это расчёт.

Он думал о человеке с подоконника.

Тот кто лежал там и смотрел на перекрёсток — это не исполнитель. Исполнители не выбирают позиции, им указывают. Тот кто выбрал эту позицию — понимал тактику, читал пространство, знал что ему нужно видеть и откуда. Командир группы, скорее всего. Или кто-то выше.

Грачёв споткнулся о кирпич, выругался вполголоса, пошёл дальше.

— Слышь, — сказал он через минуту. — Ты там в подвале что-то понял, да? По лицу видно было.

— Понял.

— Что?

Он подумал как ответить. Не потому что не хотел говорить — а потому что то что он понял было сложнее чем одно слово.

— Это не каратели, — сказал он наконец. — Каратели шумят. Это — работа.

Грачёв помолчал.

— Какая разница.

— Большая.

Грачёв не стал переспрашивать. Может понял, может решил что потом. Тюрин шёл впереди и вида не показывал что слышит, хотя наверняка слышал.

В подвал они вернулись около часа дня.

Бартош был на месте — сидел над котелком, что-то помешивал. Поднял взгляд, увидел их лица.

— Что нашли?

— Мирных, — сказал он. — Восемь человек. Четвёртый дом, подвал. Надо бы носилки и людей.

Бартош кивнул, встал.

— Грачёв, Тюрин — со мной. — Посмотрел на него. — Ты?

— Буду здесь.

Бартош снова кивнул — без вопросов, принял как данность — и они ушли. Он сел к стене, вытянул ноги.

Думал о подоконнике.

Работа была хорошая — чистая, без лишнего, с пониманием задачи. Такую работу делают люди которые занимаются этим давно и умеют не думать о том что думать не нужно. Он знал таких людей. Был такими людьми.

Человек с подоконника был где-то здесь, в этом городе или рядом. Может уже ушёл на запад — немцы отступали. Может нет.

Он достал из кармана огрызок карандаша, нашёл кусок бумаги — обёртку от чего-то, с чистой стороной. Написал: квартал 4, дом с башней, второй этаж, подоконник восточного окна.Поставил дату. Убрал.

Не потому что нужно было записать — он бы и так запомнил. Просто это был первый раз когда он фиксировал что-то для себя, для будущего, как будто уже принял что будущее здесь есть и оно его.

За стеной Грачёв что-то говорил Тюрину — голоса приближались.

Он убрал бумагу глубже в карман и стал ждать.

***

Слепой угол он закрыл на следующее утро.

Не через разговор — через задачу. Попросил Грачёва встать у угла стены и помахать рукой. Сам отошёл к позиции часового, встал рядом, посмотрел.

— Видишь его?

Часовой — тот же молодой боец что вчера, звали Митькой — посмотрел, не увидел, снова посмотрел.

— Нет.

— Вот.

Больше ничего не сказал. Митька сам понял, сам переставил себя на два метра левее, проверил сектор, кивнул. На следующей смене встал уже правильно — и следующий часовой встал так же, потому что Митька ему показал. Это и было нужно.

Бартош видел. Промолчал.

Приказ пришёл после полудня.

Лейтенант Карасёв — молодой, из недавнего пополнения командного состава, с новенькими кубарями которые ещё не успели потускнеть — собрал отделение в подвале и разложил на ящике самодельную схему. Завод «Баррикады», корпус номер три, северная секция. Немцы держат верхние этажи, простреливают подходы. Задача: выбить, занять, держать до подхода второго взвода.

— Выдвигаемся в семнадцать, — сказал Карасёв. — Темнеет рано, используем.

Он смотрел на схему.

Корпус номер три он видел два дня назад — проходил мимо во время патрулирования. Четырёхэтажное здание, кирпич, окна широкие. От их позиции до входа — открытый двор, метров двадцать пять, может тридцать. Ровный, без укрытий, только мёрзлый асфальт и воронка в середине, мелкая.

Немцы сверху. Сектор у них хороший.

Он посчитал: если идти цепью через этот двор, даже перебежками, при нормальном пулемёте сверху — трое из восьми не дойдут. Может четверо. Зависит от того насколько хорошо у них пулемёт и насколько быстро бежит самый медленный.

Карасёв убрал схему.

— Вопросы?

Вопросов не было. Он тоже промолчал.

До семнадцати оставалось три часа.

Он вышел из подвала, прошёл к соседнему зданию — оттуда был виден завод, правый фланг, частично. Постоял, посмотрел. Потом обошёл левее, через развалины где раньше был склад — сейчас просто груда кирпича и железных балок. С этой точки корпус номер три смотрелся иначе.

Слева от главного входа была пристройка — одноэтажная, с плоской крышей. Между пристройкой и стеной основного корпуса — узкий проход, метра три. Если идти через пристройку, по её крыше, потом в проход и вдоль стены к боковому входу — немцы сверху этот угол не простреливали. Слепое пятно, большое, метров пятнадцать.

Боковой вход — это было главным. Он нашёл его с третьей точки наблюдения: дверь, не заложенная, просто прикрытая. Петли ржавые но целые.

Вернулся в подвал.

Бартош сидел один, остальные кто спал кто был на посту.

— Семён Лукич.

Бартош поднял взгляд.

— Через двор нельзя. Положат половину.

Бартош смотрел молча. Не соглашался, не спорил — ждал.

— Есть другой путь. Через пристройку, боковой вход. Нужно разбиться на двойки. Одна пара прикрывает с фронта — шумит, привлекает внимание. Остальные идут через пристройку. Входим в здание сбоку, поднимаемся изнутри.

Бартош помолчал.

— Карасёву говорил?

— Нет.

— Почему?

Он подумал секунду.

— Потому что он откажется. Его приказ — через двор. Он новый, ему важно что приказ выполнен точно. Если я скажу — он либо обидится либо испугается что я его подсиживаю. В любом случае пойдём через двор.

Бартош снова помолчал. Дольше на этот раз.

— А так?

— А так — в темноте разберёмся сами. Он не увидит.

Это было нарушением субординации. Он это знал и Бартош это знал, и они оба понимали что разговор который сейчас происходит не должен был происходить. Но Бартош не встал и не ушёл.

— Хорошо, — сказал он наконец. Негромко, без интонации. — Покажешь людям как двойками.

В семнадцать пятнадцать они вышли.

Темнело быстро — октябрь, и небо затянуто, луны не было. Карасёв шёл впереди, он за лейтенантом, остальные следом. Когда дошли до угла последнего здания перед заводским двором Карасёв остановился, осмотрелся, приготовился скомандовать.

— Двойками, — тихо сказал он Грачёву.

Грачёв передал Тюрину. Тюрин — дальше.

— Вперёд, — скомандовал Карасёв.

Он поймал Грачёва за рукав, потянул влево, к пристройке. Жест Тюрину — тот понял, потянул за собой Митьку. Ещё двое из отделения — Полещук и Кабаков, оба опытные — увидели что происходит и пошли следом без объяснений.

Карасёв с двумя бойцами пошёл через двор — создавать шум, привлекать внимание. Это он ему и объяснил в последнюю секунду, шёпотом: вы фронт, мы фланг. Карасёв посмотрел — не понял, не успел понять, — но кивнул потому что времени не было.

Пристройка была невысокая, он запрыгнул на крышу первым, подал руку Грачёву. Крыша держала — рубероид, кирпичная основа, старая но крепкая. Прошли по ней быстро, без звука, опустились в проход между пристройкой и корпусом.

Со двора — короткая очередь, немцы отреагировали на Карасёва, ожидаемо.

Боковая дверь поддалась со второй попытки — петли заржавели но не намертво. Он толкнул плечом, она открылась с тихим скрипом которого снаружи слышно не было.

Темнота внутри была полная.

Он остановил группу у входа, переждал пока глаза привыкнут.

Большой цех, станки — или то что от них осталось, в основном металлолом. Слева лестница. Сверху — голоса, немецкие, двое или трое разговаривают. Стрельба снаружи продолжалась — Карасёв держал, молодец.

Он показал жестами: Бартош с Полещуком — к лестнице. Тюрин с Митькой — страхуют тыл. Они с Грачёвым — первыми наверх.

Бартош кивнул. Не переспросил, не уточнил.

Лестница была металлическая, открытая — при нормальных условиях загремит на весь цех. Он снял сапог, попробовал ступеньку в носке. Держит, не скрипит. Обулся. Пошли медленно, по одному, у стены, там где ступени крепятся к перилам и не прогибаются под весом.

Второй этаж — коридор, три двери. Голоса из средней.

Он остановился у двери, послушал. Двое, разговаривают — не тихо, без напряжения, не ждут гостей с этой стороны. Пауза в разговоре, один встаёт, что-то берёт, садится обратно. Расслаблены.

Он показал Грачёву: стоишь здесь, смотришь на коридор.

Достал гранату. Показал Бартошу: три секунды.

Бартош кивнул.

Он дёрнул дверь, швырнул гранату, захлопнул дверь, отступил к стене, считал.

Один. Два. Три.

Взрыв был глухой — внутри помещения, большая часть звука ушла вниз, в пол. Он открыл дверь и вошёл низко, у стены, сразу вправо — там где меньше всего ожидают. Бартош вошёл следом, влево.

Двое. Один готов сразу, второй ещё двигался — Бартош закрыл вопрос прикладом, быстро и без лишнего.

Три секунды внутри.

— Чисто, — сказал Бартош.

Третий этаж занял ещё десять минут — там было четверо, и они уже слышали взрыв и ждали. Но ждали снизу, от лестницы, и когда оказалось что угроза именно оттуда — растерялись на секунду, а секунды хватило.

Четвёртый этаж был пустой.

Он стоял у окна и смотрел на двор. Внизу Карасёв со своими двумя добежал наконец до входа — они потеряли время пока разбирались что происходит, — и теперь входил в здание снизу, уже зачищенное.

Грачёв встал рядом.

— Живые все?

— Все.

Грачёв выдохнул. Не шумно — просто выдохнул, как человек который держал воздух и наконец отпустил.

— Где ты этому научился?

Он смотрел в окно.

— Видел.

— Где видел-то?

— Было дело.

Грачёв помолчал, принял.

Снизу поднимался Карасёв — он слышал шаги на металлической лестнице, быстрые, лейтенант торопился. Вошёл в комнату, огляделся, увидел двоих немцев и результат.

— Вы как здесь...

— Через пристройку, — сказал он. — Боковой вход.

Карасёв смотрел на него. Потом на Бартоша. Потом снова на него.

— Я приказал через двор.

— Так точно. Через двор не вышло — темно, потеряли направление. Пошли в обход.

Это была ложь которую легко проверить и которую никто проверять не станет потому что все живы и задача выполнена. Карасёв это понимал, он видел по лицу — но лейтенант был молодой и достаточно умный чтобы понять что сейчас не время.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Держать этаж до подхода второго взвода.

Ушёл вниз.

Бартош подошёл, встал рядом. Они оба смотрели в окно — на двор, на следы в снегу, на то как внизу подтягиваются свои.

— Коршунов, — сказал Бартош.

Он повернулся.

Бартош смотрел на него — тем же взглядом которым смотрел в первый день, долгим и без спешки. Потом кивнул — один раз, коротко, как ставят точку — и отошёл к окну с другой стороны.

Больше ничего не сказал.

Этого было достаточно.