Глава 19

Мэйе весь посерел и так растерялся от неожиданности, что напрочь забыл пасть ниц перед Повелителем, как того требовал обычай. Он просто стоял, разинув рот, и смотрел на Джехутимесу, который походил на восставшего из мертвых.

Никто из присутствующих не мог произнести и слова. Словно пер-А своим появлением лишил всех дара речи.

Сененмут вжался спиной в колонну, стараясь казаться еще более незаметным. Его лицо стало цветом мрамора, к которому он прислонился. Хатшепсут продолжала сидеть на троне, ошеломленно всматриваясь в сторону выхода. Туда, где виднелся знакомый силуэт. В наступившей тишине треск от огня в треножниках звучал громко. Слишком громко.

Джехутимесу сделал несколько шагов вперед. Его ноги в кожаных сандалиях тихо шаркали по красному ковру. Он не сводил своего больного взгляда с Великой царицы. Из груди вырывалось тяжелое и прерывистое дыхание. Он шумно втягивал ноздрями воздух. Тело пробивал озноб.

Несколько секунд Хатшепсут пребывала в полном смятении, однако потом ей удалось частично взять себя в руки.

– Ты… зачем ты встал с постели? – она даже не удосужилась обратиться к нему, как того требовал порядок. Ведь они были не одни. Однако внезапное появление пер-А спутало мысли и вызвало неразбериху в ее голове. – Разве лекарь не сказал, что нужно…

– Где она? – прохрипел Джехутимесу, повторяя свой вопрос и полностью пропуская мимо ушей слова Хатшепсут.

Царица подалась вперед. Ее округлые щеки покрыла нездоровая бледность, однако голос внезапно прозвучал мягко и ласково.

– Тебе нехорошо, мой дорогой супруг. У тебя жар и бред. Надо сейчас же вернуться в покои и отдохнуть. Принять свежие травы и облегчающие снадобья. Меджаи проводят тебя. Стража!

Двое телохранителей, стоявших у входа, двинулись, было, к Херу, но тот резко вскинул костлявую руку, приказывая им остановиться. Аа-Хепер-Ен-Ра даже не обернулся в их сторону. Не посмотрел. Он продолжал стоять посреди тронного зала, не сводя решительного взгляда с Хатшепсут. И от этого ей становилось все хуже и хуже. Она не привыкла, чтобы на нее так смотрели. Чтобы онна нее так смотрел. Он никогдана нее так не смотрел!

– Где… она?! – по слогам повторил Джехутимесу.

– О ком ты? – спокойно спросила царица, хотя прекрасно знала ответ.

– Не испытывай мое терпение, – тихо прошептал Херу.

– Твое терпение безгранично, Аа-Хепер-Ен-Ра, – холодно бросила она, в голосе сквозило презрение, – мы все имели милость узнать это.

– Всему есть предел, – озноб усилился, – даже моему.

– Тогда поведай, что тебе нужно?

– Исет! – повысил голос пер-А и зашелся кашлем. Теперь его буквально трясло. Однако он не сводил своего взора с Хатшепсут.

Она откинулась назад. Пухлые губы сжались в линию. Глаза заметали искры.

– О, а разве ты не знаешь? – равнодушно произнесла она.

– Не знаю… что?

– И вправду, откуда ты можешь знать? – пожала плечами Хенемет-Амон. – Ты очень болен и ослаб. Тебе нужно пребывать в покое, а не отягощать тело заботами о Та-Кемет…

– Где Исет?! – повторил пер-А, резко прерывая царицу на полуслове.

– Тебе все-таки стоит вернуться на ложе и отдохнуть…

– Где она, Хатшепсут?! – взревел Джехутимесу так, что царица невольно вздрогнула.

– В темнице! – не сдержавшись, выпалила та. – Она в темнице! Доволен?!

Эти слова прокатились по тронному залу, эхом отражаясь от стен. И вновь он погрузился в тишину. Еще более страшную и жуткую, чем тогда, когда Херу только показался на пороге.

Сененмут побелел настолько, что теперь напоминал высеченное из камня изваяние. Меджаи так и остались стоять в нескольких махе от Повелителя. К искреннему неудовольствию Хатшепсут, их лица не выражали никаких эмоций, кроме готовности исполнить любой приказ Аа-Хепер-Ен-Ра. Даже, несмотря на то, что они были телохранителями. Еетелохранителями!

Мэйе и вовсе скрылся в сумрачном углу за толстой колонной, опасливо поглядывая на происходящее. Все настолько оказались шокированы, обескуражены и заняты собственными мыслями, что не заметили его отсутствия.

Треножники мрачно потрескивали в полном безмолвии.

Наконец, Джехутимесу его нарушил. Херу затрясло еще сильнее, хотя, казалось, это невозможно. Пер-А с трудом держался на ногах.

– В темнице? – шепотом переспросил он. В его голосе сквозило изумление и непонимание.

– Да, – бросила Хатшепсут.

– Что она там делает?

Глаза царицы сузились. Она процедила сквозь зубы:

– А что обычно делают в темницах, Божественный? Правильно. В них сидят! Супруг мой, у тебя жар и лихорадка. Они затуманивают разум. Отправляйся в свои покои и отдохни…

– Кто заточил Исет в темницу? – повысил голос Джехутимесу. – Чье веление?

– Мое.

– Твое… – выдохнул пер-А, слегка пошатнувшись.

Хатшепсут надеялась, что он сейчас упадет. Лишится сил и чувств. Тогда ей не придется отвечать на неудобные вопросы. Тем более, когда вокруг столько посторонних ушей. Но ничего из этого не произошло. А неудобные вопросы не заставили себя ждать.

– Зачем? – коротко спросил Херу.

– На то были причины, – уклончиво ответила царица.

– Это твоя месть мне? Решила плюнуть в Ка даже когда я на пороге смерти?

Щеки Хатшепсут зарделись румянцем от гнева:

– Прискорбно, что ты такого мнения обо мне. Мелочность не мой порок. В отличие от тебя, я всегда думала лишь о Та-Кемет! Пусть мне есть за что держать обиду, личные дела тут не при чем. Исет в темнице по веской причине.

– Я хочу ее услышать.

– Это не для посторонних…

– Я хочу ее услышать! – взревел Джехутимесу так, что Хатшепсут вновь невольно вздрогнула.

«Он никогда не повышал на меня голос… никогда!».

Царица была обескуражена, однако вида не подала.

– Хорошо, – проговорила она, глубоко вдохнув, а затем молвила, – оставьте нас, все!

– Нет! – быстро вскинул руку Джехутимесу. – Ты это скажешь при всех. Раз твои намерения чисты… нет смысла их скрывать… не правда ли?

– Ты не понимаешь, что… – начала было царица, но пер-А ее перебил.

– Говори!

Она впервые видела Аа-Хепер-Ен-Ра таким решительным. Будто болезнь высасывала из него не только жизнь, но и мягкость, податливость. Джехутимесу больше не казался слабовольным тюфяком. Теперь он производил впечатление настоящего и непоколебимого Херу, каким и должен быть Владыка Та-Кемет. И это невероятно злило Хатшепсут.

– Я жду ответа! – громко повторил пер-А.

– Хорошо, раз ты так настаиваешь! – яростно выпалила та. – Хочешь, чтобы об этом узнали все? Будь по сему! Она отправила твоего сына в Бабилим! Вот почему она в темнице! Теперь ты доволен?!

Прятавшийся за колонной Мэйе невольно охнул. Его глаза выскочили из орбит, а нижняя челюсть стремительно поползла вниз.

«Что… что… что происходит?!».

Сененмут едва не рухнул на глиняный пол, настолько резко у него подкосились ноги. И лишь в последний момент он умудрился устоять, отчаянно вцепившись в мрамор колонны.

Даже меджаи на долю секунды потеряли самообладание. В их глазах проскочило искреннее изумление, однако они быстро овладели собой. Через секунду ничто уже не выдавало чувств на этих непроницаемых и суровых лицах.

Джехутимесу же, казалось, готов был упасть и испустить дух в любой миг. Хатшепсут искренне надеялась на это. Что вот сейчас, наконец-то, пер-А станет Усиром, и все проблемы мигом улетучатся вместе с его Ка.

Но нет.

Продолжая трястись от лихорадки и побелев, подобно слоновой кости, владыка Та-Кемет облизал пересохшие губы и уточнил:

– В Бабилим?

– Да, – коротко бросила царица.

Теперь уже она мечтала, чтобы этот неприятный разговор закончился поскорее. Теперь она отчитывалась перед другим, как Дуанехех недавно – перед ней. А она не привыкла отчитываться… ни перед кем.

– В Бабилим, – тихим шепотом повторил Джехутимесу, словно обращаясь к самому себе, – но зачем?

– Вот у нее и спроси, – холодно процедила царица.

Затуманенный взор пер-А вновь обратился к ней:

– Но я хочу спросить тебя. Ни за что не поверю… что ты не узнала… причину. Ведь ты… так любишь… продумывать все наперед…

– Это не для чужих ушей… – снова попыталась уйти от разговора Хатшепсут, но осеклась, когда увидела вялую улыбку на устах Херу. Такую ободряющую и одновременно отрешенную, что стало не по себе.

– Не стесняйся, – проговорил он, – мы все… тебя внимательно… послушаем.

Эта улыбка на изможденном лице выглядела так жутко, что царица ощутила предательские мурашки, побежавшие по затылку. Тем не менее, она собрала всю свою волю в кулак и выдала ледяным тоном.

– Исет решила, что твоему сыну угрожает опасность. Понятия не имею, что она под этим имела в виду. Вот и решила обезопасить его сим глупым способом, – царица фыркнула, – я всегда подозревала, что у нее не все в порядке с головой. Это ж надо было до такого додуматься?

Джехутимесу пропустил ее последнюю реплику:

– А ему угрожала опасность?

– Ну, конечно, нет! – воскликнула Хатшепсут. – Какая еще опасность может грозить будущему воплощению Херу?!

И вновь эта жуткая улыбка на устах Джехутимесу:

– О, дорогая сестренка… мне можешь не рассказывать… как ты его ненавидишь.

– Да, как ты смеешь… – зашипела было она, но тот вскинул руку, повелевая ей замолчать.

– Смею… смею. Ты всегда ненавидела… Исет… меня… с чего тебе любить его? – пер-А вновь задушил кашель. Херу с трудом справился с очередным приступом, однако лихорадка не отпускала его. – Так… что я могу понять… страхи Исет.

Хатшепсут ничего не ответила. Лишь крепче вцепилась в подлокотники трона и злобно посматривала на Влвдыку Та-Кемет.

Джехутимесу обвел взглядом всех присутствующих. Люди в зале хранили гробовое молчание, полностью шокированные услышанным. Наконец, слезящиеся глаза Аа-Хепер-Ен-Ра остановили свой взор на двух меджаях, которые хотели отвести его в покои.

– Вы, – ткнул он в них трясущимся пальцем, – возьмите столько людей, сколько потребуется, и верните мне сына.

– Я уже позаботилась об этом, Божественный, – подала голос царица, – незачем зря гонять стражников… – она осеклась.

Плечи пер-А заходили ходуном. И причиной тому оказалась не только лихорадка. С губ Джехутимесу сорвался хриплый смех. Он развернулся к трону и воззрился на нее.

– Думаешь, я доверюсь тебе? Нет, сестренка. Я слишком хорошо тебя знаю. А чтобы у тебя не было соблазна… – тут он сделал короткую паузу, а затем изрек то, от чего Хатшепсут едва не хватил удар. – Я объявляю своего сына Джехутимесу моим соправителем… Он будет вместе со мной. С этого дня… с этой минуты… Он такой же Херу… как и я. А вы все, – он обвел взглядом присутствующих, – свидетели моего повеления!

Хатшепсут хранила молчание. Ее глаза метали искры. Рот перекосило от злобы. Щеки пылали огнем. Пальцы вцепились в подлокотники трона в виде золотых львов так крепко, словно пытались раздавить их.

– Вы все, – прошептал пер-А, – свидетели, – затем повернулся к Хатшепсут и молвил, – освободи мою Исет. Немедленно! Иначе сама займешь ее место. Я хочу вновь держать ее за руку…

И тут силы покинули его. Колени Джехутимесу подкосились, и он рухнул бы на ковер, если меджаи вовремя не подхватили его. Херу лихорадило. Мышцы сводило судорогой. Дыхание стало сиплым и прерывистым. Осторожно придерживая Повелителя подмышки, телохранители стали аккуратно выводить его из тронного зала. Несколько пар глаз ошеломленно и молчаливо наблюдали, как эта процессия медленно выходит через высокий и узкий проход, а затем скрывается за углом.

Как только силуэт Аа-Хепер-Ен-Ра пропал из виду, Хатшепсут рявкнула:

– Вон! Все!

Мэйе, прятавшийся за колонной, тут же засеменил к выходу, не глядя на Божественную супругу. То, что произошло в тронном зале прямо на его глазах, напрочь выбило из головы мысли о путешествии в Пунт. Думы о неурядицах в стане божественной семьи основательно заняли их место.

Царица махнула рукой, обращаясь к меджаям, стоявшим позади трона:

– Я сказала, все!

Послышались глухие шаги, и те послушно ретировались. Зодчий, с трудом отлипший наконец от мраморной колонны, уже собирался покинуть зал вслед за остальными, когда услышал ее ледяной оклик.

– Кроме тебя, Сененмут.

Он тихо вздохнул и повиновался. Обернувшись, сделал несколько шагов на отяжелевших ногах и остановился в трех махе от возвышения, покорно выжидая, что скажет его госпожа.

Хатшепсут откинулась на спинку трона и шумно выдохнула. Ее взгляд устремился в потолок, где красовались узоры в виде белых цветов лотоса.

Не глядя на Сененмута, она молвила:

– Он не мог объявить его соправителем без согласия Хапусенеба.

– Теперь я понимаю, о моя богиня, почему ты не хотела отсылать его в Ипет-Сут, – медовым тоном подметил зодчий.

– Да… я всегда продумываю наперед. Но согласие Верховного жреца… Не понимаю… Он клялся в верности мне!Как он посмел?! Аррг!

– Помни, моя госпожа, тебе нужна светлая голова, не позволяй гневу затуманить разум.

– Да, ты прав, – Хатшепсут выдохнула, – что думаешь?

– Прикажи меджаям остановиться. Они послушают тебя.

– Нет, – покачала головой царица и медленно добавила, – не послушают.

– Почему?

– Потому, что им повелел сам Херу. Каким бы слабаком тот ни был, его слово выше моего.

Хатшепсут чувствовала слабость, будто весь день простояла на ногах в храме Амона-Ра, возглавляя церемонию жертвоприношений. Внезапное появление в тронном зале Джехутимесу и неприятный разговор изрядно вымотали ее.

– Тогда будем надеяться, что мои люди доберутся до него раньше, – молвил зодчий.

Она опустила на него взгляд:

– Ты точно позаботился о том, чтобы их имена не связали с моим?

– Да, моя богиня, – твердо ответил он, – можешь не волноваться.

– Хорошо, – кивнула Хатшепсут, – очень хорошо.

– Но Исет может пожаловаться Джехутимесу, – несмело добавил Сененмут.

– На что?

– Ну… – замялся он, – на пытку раскаленной бронзой, например.

– Пусть жалуется, – отмахнулась царица, – скажу, что вынуждена была на это пойти. Ведь его любимый сын пропал, – слово «любимый» она произнесла с особым ударением.

– И что теперь?

Несколько секунд Хатшепсут размышляла о чем-то своем, покусывая нижнюю губу. Сененмут терпеливо выжидал, невольно вслушиваясь, как трещит пламя в треножниках.

Наконец, она молвила:

– Ничего. Меджаи в любом случае не успеют за твоими людьми. Значит, все должно пройти так, как было задумано. А Джехутимесу и Исет, – тут она холодно улыбнулась, – не смогут ничего доказать.

***

Саргон открыл глаза и привстал на соломенной циновке. В палатке было темно. Напротив смутно виднелся силуэт Джехутихотепа. Мальчик тихо сопел, укутавшись в красный плащ. Все-таки одежда техену послужила им хорошую службу. Мулат провел ладонями по плечам, ощущая неприятные мурашки. Кожа слегка подмерзла, ибо он забыл взять шерстяную накидку. В голове разливалась неприятная тяжесть. Пусть пиво и было сладким, вчера он явно выпил лишнего. Осторожно поднявшись, Саргон вышел наружу.

Небо на востоке осветилось желтой полоской, предвещая скорый рассвет. Вокруг стояла тишина. Ни шума, ни ветра. Даже барханы перестали печально выть вдалеке.

Саргон выдохнул и чуть было не задел кувшин с пивом, который он по растерянности оставил возле входа. Нахмурившись, мулат поднял сосуд и заглянул внутрь. К счастью, ветер не успел надуть туда песка, однако напиток слегка выдохся.

«Не страшно».

Закрыв кувшин, он подошел к Минхотепу и опустил сосуд в один из тюков.

«Не стоило так много пить. Надо держать себя в руках. Если он не хочет говорить… что ж… ладно… так тому и быть».

Минхотеп проснулся и дружелюбно заворчал. Саргон потрепал того по шее, а затем заглянул в палатку.

– Вставай. Пора в путь.

– Хм, – сонно произнес мальчик, – что, уже утро?

– Точно. Рассвет.

– Хорошо, – нехотя протянул паренек и сел, широко зевнув.

Мулат улыбнулся уголками губ и вернулся к верблюду.

– Пора двигаться дальше, старина.

Минхотеп недовольно заворчал, но поднялся с песка.

– Знаю, знаю, – мулат с задумчивым видом погладил того по горбу, – в Хазете отдохнешь. Говорят, там самые вкусные верблюжьи кормушки.