06|09|1992
день

Когда отпер дверь и прошёл в квартиру, дядька сидел на кухне, курил и читал вчерашнюю газету. Ладно хоть не пил с утра пораньше.

Проводной радиоприёмник негромко напевал, и песня понравилась куда больше творчества столь обожаемых Зинкой рок-музыкантов.

Пока разувался, прислушивался к словам, но только начался припев:

 
Э-э-эх, молодая!.. ^[4]
 

И дядька щёлкнул кнопкой, музыка смолкла.

– Колючку завтра натянем, – сказал он, предвосхищая мои расспросы. – Я в ночь, мужики с утра придут и всё сделаем.

– Ну и отлично, – буркнул я в ответ, прошёл на кухню и напился воды, потом поинтересовался: – Что пишут?

Вновь отгородившийся было от меня газетой дядя Петя бросил на стол листы желтоватой бумаги, огладил рыжеватые усы и вздохнул.

– Да ничего хорошего, Сергей. Катастрофу Ту-134 в Иванове на ошибку пилота списывают, а ещё авиадиспетчеры бастуют. У них зарплата по десять – пятнадцать тысяч, и бастуют! Представляешь?

Я ничего по этому поводу говорить не стал, только предупредил:

– Ты с колючкой не тяни, дядь, а то сопрут ещё, – и вышел с кухни.

– Сказал же – завтра! – крикнул вдогонку дядя Петя и матерно выругался. – И хватит мне уже мозги полоскать!

– И в мыслях не было! – отозвался я, стягивая олимпийку.

– Всё до копейки отдам! С аванса отдам, только кишки не мотай!

Перегибать палку я не стал, ушёл в ванную и принял контрастный душ, растёрся полотенцем, оделся и вернулся на кухню.

– Завтра по мебели за август рассчитаться должны, – сказал, наливая себе чая, – может, и не придётся на подножном корму до аванса куковать.

– На макаронах и гречке в любом случае протянем, – пожал плечами дядя Петя, закурил новую папиросу и указал ей на размеренно дребезжащий холодильник. – И минтай в морозилке ещё оставался.

Я попил чай с сухарями и ушёл к себе, полистал конспекты, счёл на этом подготовку к семинарам выполненной и начал собираться. Пусть переезд на новый склад и назначили на двенадцать, лучше было прийти пораньше, дабы лишний раз не испытывать терпение Андрюхи. А то он и так последние дни на взводе.

В гараже я застал разброд и шатание. Рома невесть с чего затеял профилактику вовсе не требовавшего обслуживания движка «буханки», Тиша и Лёня играли на «Денди» с предельно убавленным звуком чёрно-белого телевизора, а Кости Чижова и вовсе нигде не было видно. Гуревич-старший это ничегонеделанье не пресекал, вместо этого стоял посреди заваленного приготовленными к переезду вещами гаража и с задумчивым видом перекидывал из руки в руку бутылку рома. Узел галстука у него оказался ослаблен, а верхняя пуговица сорочки расстёгнута, и хоть в помещении вовсе не было жарко, лицо нашего работодателя усеивали мелкие бисеринки пота.

Я подошёл к Андрею Фролову и легонько ткнул его кулаком в поясницу, а когда тот обернулся и протянул руку, ответил на рукопожатие и спросил:

– «Буханка», что ли, сломалась? Чего сидите?

– Да ничего не сломалось! – досадливо поморщился Дюша. – На новом складе трубу с горячей водой прорвало. Переезд отменяется.

– О! – только и протянул я. – И когда теперь? Я просто могу на картошку уехать…

– Не парься, – отмахнулся Фролов. – Сказал же: не будет переезда.

– В смысле? Ну прорвало трубу – и что? Починят же!

Гуревич перестал перекидывать бутылку и посмотрел на меня с плохо скрываемым раздражением.

– Если трубу прорвало один раз, какая гарантия, что этого не случится снова? – задал он риторический вопрос. – Вода и сахар, Серёжа, хорошо сочетаются только в чае. А так весь бизнес прямиком в канализацию утечёт!

– Новый склад будете искать? – поинтересовался я тогда.

Ответом стало неопределённое пожатие плечами.

– У меня и этот только по знакомству арендовать получилось!

– Неужели так сложно подходящее помещение найти? – не удалось сдержать мне удивления.

– Для трёхсот пятидесяти тонн сахара? Сложно, Серёжа. Архисложно.

Озвученный вес заставила мысленно присвистнуть, а Гуревич поставил бутылку на стол, заложил руки за спину и принялся, выхаживая туда-сюда, освещать все подводные камни.

– Объём товара у нас, сам понимаешь, немаленький. Площади требуются серьёзные. Ещё высокой влажности быть не должно, например. Но даже не это самое важное, подходящих складских помещений хватает. Только если всё делать официально, три шкуры сдерут, а у кого расценки умеренные – так непременно какие-то мутные схемы и никаких гарантий сохранности товара. Приедешь, а сахара след простыл и претензий предъявить некому. Кто-то ещё и рэкетиров наведёт. Меня так просто не обдерёшь, но это всё нервы, время и деньги. А сроки поджимают, первую партию сахара уже в конце месяца доставят.

– И отложить доставку никак не получится? – поинтересовался я.

– Серёжа, я сделки через биржу ещё в июле провёл! О чём ты говоришь?! Это же импортный сахар, его из-за границы везут! – Гуревич ухватил со стола бутылку и приложил её ко лбу, потом вздохнул. – Ладно! Две недели в запасе есть, что-нибудь придумаю…

Тут-то мне и вспомнился недавний разговор о субаренде и пустующих помещениях хозблока. Я быстро распрощался со всеми, решив без промедления обсудить пришедшую в голову идею с дядей Петей, а если получится, то ещё и с Борисом Ефимовичем, и двинулся на выход.

– Серый! – окликнул меня Андрей Фролов. – Погоди! Ты куда вчесал?

Я обернулся и подождал приятеля.

– Да идейка одна появилась. Скоро буду.

– Ну ты давай – не пропадай. Сейчас Гуревич свалит, пойдём пиво пить. А то он мне все кишки уже вымотал.

– Он реально триста пятьдесят тонн сахара взял? – уточнил я на всякий случай.

– Ага, – кивнул Дюша. – С партнёром по три миллиона своих денег вложили, и тот ещё сверху десятку занял под сто двадцать процентов годовых. На шестнадцать миллионов закупились, прикинь?

– Охренеть! – вполне искренне выдал я в ответ. – Это шестнадцать «девяносто девятых» получается!

– Типа того. Они вообще всё выскребли, чтобы эту тему замутить, нам мебель толком закупать не на что. Понимаешь теперь, почему он как на иголках? Но, Серый, это только между нами. Больше никому.

– Базара нет! – Я хлопнул приятеля по плечу. – Всё, Дюша, побегу.

– Но ты вернёшься ещё?

– Да! Я быстро. Щасвернус, короче.

Но совсем уж быстро обернуться не получилось. На углу дома наткнулся на Зинку с её кудрявой одноклассницей и мимо пробегать не стал, остановился.

– Привет, красавицы! Далеко собрались?

– Я же говорила: по магазинам пройдёмся, – пояснила Зинка и прищурилась. – Или ты освободился уже?

– Нет, домой заскочу и метнусь обратно.

– Жаль…

Зинка помрачнела, сунула в рот чупа-чупс и принялась перекатывать его языком во рту с какой-то непонятной сосредоточенностью. Подружка от неё не отставала, только она круглый леденец на палочке лизала.

– Зубы испортите, – счёл нужным отметить я, хоть моего мнения никто и не спрашивал.

– А это всё тётя Софья! – заявила вдруг Ксюша. – Она Зине с тобой встречаться запрещает. Говорит, ей с девственностью расставаться рано, а в твоём возрасте без секса уже никак не обойтись. Мол, мальчики ещё потерпеть могут, но с возрастом из-за долгого воздержания проблемы и со здоровьем, и с головой начинаются.

– Ксюша! – аж взвизгнула моя соседка. – Ну ты чего?! Вообще больше тебе ничего рассказывать не буду!

Я давно не питал иллюзий относительно мнения тёти Софьи на собственный счёт, и заинтриговало вовсе не оно, а кое-что другое.

– Чупа-чупс тут при чём, кудрявая?

– Тренируется она. Чтоб и тебя приласкать, и девочкой остаться, – с предельно серьёзным видом пояснила Ксения, прошлась кончиком языка по леденцу, а затем через неплотно сомкнутые губы протолкнула его в рот и заложила за щеку.

Зинка вмиг покраснела до корней волос.

– Дура! – выдала она и перевела раздражённый взгляд уже на меня. – А ты чего уши развесил, а? Лапшу стряхни!

И, прежде чем я успел хоть как-то оправдаться, девчонка зашагала прочь. Кудрявая егоза выразительно подмигнула на прощание и поспешила следом, на ходу облизывая круглый леденец. Я подумал-подумал и Зинку догонять не стал, решив поговорить вечером, когда немного утихнут эмоции. Да и просто не до того сейчас было. Надо ковать железо, пока горячо. Обидно будет, если такая схема сорвётся…

И в кои-то веки мне улыбнулась удача. Мало того, что дома застал и дядю Петю, и Бориса Ефимовича, так они сегодня ещё и отступили от своей неизменной традиции и водке предпочли пиво, а потому наклюкаться не успели и даже не разругались ещё в пух и прах на почве политических разногласий. Правда, всё к тому и шло.

– Перестройка! Ускорение! Гласность! – распалялся дядя Петя. – Ну и посмотри, до чего балабол меченый страну довёл! Забастовки! Гиперинфляция! Бандитизм!

– Чушь собачья! Это агония плановой экономики! – парировал Борис Ефимович. – Не надо всё на Горбачёва валить. И даже Гайдар не во всём виноват. Сам посуди – бывшие республики всякие денежные купоны вводят, карбованцы, манаты да зайчики, так куда им советские рубли девать? Правильно, мешками к нам везут! Тут хочешь, не хочешь – галопирующая инфляция начнётся!

Дядька воинственно встопорщил усы.

– Нашёл проблему! Павловскую реформу помнишь? Полтинники да сотни на новые лихо обменяли – три дня и всё. А тут всем плевать!

– Прекращение оборота советских денег разорвёт экономические связи! – веско произнёс сосед.

– Тут рвём, тут не рвём – так по-твоему? – фыркнул дядя Петя. – Всё, Боренька, поезд ушёл. Доктор сказал: «в морг», значит, в морг! И это прямая вина Горбачёва, будь он неладен! Он ведь не только страну развалил, он всех предал! Мы всех предали!

– Ну кого мы предали, Петя? Ну что ты собираешь?

– Русских в бывших республиках – предали? Предали! Их убивают, грабят, выгоняют, в лучшем случае делают гражданами второго сорта, как в Прибалтике! Вон, у Сергея, спроси – он тебе всё про дружбу народов в Таджикистане расскажет!

– Здрасте! – поприветствовал я соседа, проходя на кухню. – Лучше не надо, не самая приятная тема для разговора. За столом так уж точно её лучше не затрагивать.

Борис Ефимович засопел, но этот бастион обороны сдал без боя, решив зацепиться за следующий.

– Ещё кого мы предали?

– А всех союзников по социалистическому блоку! – сходу выдал дядя Петя. – Там ведь не все вперёд трусов в капитализм бежали! Вон, Хонеккера судят! И где? В стране, объединение которой состоялось исключительно по нашей доброй воле! Горбачёв, гнида такая, даже о генсеке социалистической партии не похлопотал! Что уж тогда о сотрудниках Штази говорить? А польской Службы безопасности? А о других, которые не за страх, а за совесть?

– С винтиками репрессивной системы собственные сограждане пусть разбираются! – отрезал Борис Ефимович.

– А командира рижского ОМОНа судят – он тоже винтик репрессивной системы? Или человек, который до конца верным долгу оставался и приказы выполнял? И весь мир смотрит сейчас на нас и понимает, что с русскими никаких дел иметь нельзя. Ибо – Иваны, родства не помнящие, только ветер переменится, сразу забудут и предадут!