Глава пятая. В тени блаженной

Январь 1855 года. Севастополь. Лазарет.

Отец любил повторять: «Если к тебе приблизился глухой, стало быть, не расслышал, что его не звали».

Виталий Сергеевич не подозревал, что когда-нибудь попадёт в подобную ситуацию. Притом не метафорически!

Спустившийся во тьму лазарета вестовой что-то говорил, Некрасов не мог расслышать, что именно, и силился подойти вплотную.

Видел, как молодой человек в высоком кивере вытянулся в струнку. Видел, как пылают его глаза, как открывается рот, но… Не смог разобрать ни слова.

Поведение вестового не вызывало сомнений — он явился по приказу полковника. Срочное поручение для майора Некрасова. Как пить дать! Но какое?..

Господи, куда пропал слух? По спине пробежала ледяная струйка. Неужто турецкие ядра вручили ему излюбленный, привычный русскому солдату дар — контузию?

Наконец вестовой, не выдержав странного поведения майора, дёрнулся и отступил на шаг. Белесые брови недоуменно поползли ко лбу.

Кто-то мягким, но непреклонным движением тронул Некрасова за плечо, увлёк в полумрак чулана. Узкий и тёмный. Гостеприимный, как волчья пасть.

Прижав ладонями уши, майор покрутил головой. Больничная койка, облупившиеся стол и стул. Тут же письменное бюро с массивной столешницей и надстройкой, обитой дорогой телячьей кожей. Что за диковинное сочетание? Роза на помойке…

Где он оказался? Должно быть, в кабинете доктора Шмидта. Уж больно едкий запах порошков, пилюль и притираний.

Ага. Вот и хозяин. Запалил свечу, задал какой-то вопрос.

Но поборник каллиграфии и непримиримый борец с кляксами был не в состоянии воспринимать что-либо из-за охватившей его паники и ужаса. Задрожал всем телом, по чисто выбритому лицу потекли слёзы.

Как всегда в затруднительных обстоятельствах, доктор действовал решительно и быстро. Не задумываясь, прибег к старинному рецепту: «Ничего так не приводит в чувство, как затрещина». Шмидт отвесил Некрасову звонкую оплеуху, и тот сразу перестал трястись и всхлипывать.

И — о чудо! — к майору вернулся слух.

— Оклемались, голубчик? — на губах доктора заиграла снисходительная улыбка. — Не тревожьтесь. Сие есть шок. Случается со всеми хирургами после первой операции. Механизм сохранения разума. Сознание ныряет в блаженную тень, словно в прорубь. Да-с. Что до вестового, он явился не по вашу душу. Полковник Хрусталёв вызвал к себе Мишеля. И, по-моему, наш почитатель лягушатников был счастлив удрать отсюда к чёртовой матери.

При упоминании проруби Виталий Сергеевич вздрогнул. Он прикрыл глаза руками и провел от переносицы к вискам.

Доктор ткнул пальцем в потолок, словно указывая на поднявшегося адъютанта.

— Не понимаю, что вас связывает с этим спесивым фанфароном! Он ведь только и способен, что громыхать ножнами по паркету или торчать при полковнике да браво пучить глаза. Только храбрости в этом взгляде не больше, чем рублевых ассигнаций на берёзе.

В дверь постучали.

Медбрата, сунувшегося было доложить о своем пробуждении и готовности к дальнейшей работе, доктор одарил улыбкой, тронул за плечо. Ступай, дескать, голубчик… Подчинённый с поклоном удалился, и офицеры остались в казенном помещении наедине.

Некрасов по-прежнему ошеломленно молчал. Перед внутренним взором вновь и вновь возникал сшитый железными скобами череп. Майор успокаивал себя тем, что ничего более шокирующего сегодня уже не случится. Это попросту невозможно!

Взяв курительную трубку, Шмидт прикурил от свечи и добродушно заметил:

— Вы, майн фройнд, очевидно, принадлежите к впечатлительному племени? У меня на родине про таких говорят: «жеребенок из хорошей конюшни». Решительно не понимаю, отчего вас величают Мертвасовым? Горячее сердце, острый ум. Как говорится, живее всех живых… Неужто виной свойственная вам нерусская прямота? Впрочем, не моё дело. Присаживайтесь, милостивый государь. Нет, вон туда — на стульчик. Итак, чем обязан? Дело пытаете или от дела лытаете?

— Во-первых, извольте говорить мне: «Ваше превосходительство». Мы в армии, а не на столичном суаре! — нахмурился майор. — Во-вторых, смею надеяться, Карл Генрихович, что вы в первый и последний раз залепили мне пощечину. Понимаю, врачебная помощь и всё такое, но впредь я не потерплю этаких фортелей… В-третьих, отчего столь панибратски держитесь с нижними чинами? Медбрата разве что не облобызали. Мне докладывали, будто доктор миндальничает с раненными. Честно скажу, не верил. Теперь вижу, что зря. Право, нехорошо. Подрываете офицерский авторитет. Вы — человек чести, так извольте следовать высокому званию. И, в-четвертых, потушите свою паршивую свечу, пока она вконец меня не ослепила!

Доктор улыбнулся и едва заметно покачал головой, пустив к потолку облако табачного дыма.

Вернувшийся слух, будто живая тварь, стремился наверстать упущенное: Некрасов морщился от кашля и стонов раненых. В коридоре голос сестры милосердия уговаривал потерпеть некоего Митеньку. Нельзя, мол, водицы, милый, она для вас яд…

— Вы видите у этих бедолаг ружья, майн фройнд?

— Простите? — удивился Виталий Сергеевич, забыв, что запретил обращаться к себе подобным образом.

— Бац! Бац! — Вынув изо рта трубку, доктор изобразил стрельбу: — Я спрашиваю, есть ли ружья у тех, кто занимает койки? Найн? Что ж, тогда, может, они стоят перед вами навытяжку? Тоже нет? Сказал Гурову, скажу и вам: для меня не существует солдат, только пациенты. А пациентам требуется доброе слово. Врач — тот же пастырь… Молитва и ободрение — вот истинное лекарство. Бог явил людям любовь, а не справедливость.

Некрасов побарабанил пальцами по стулу, на котором сидел, попробовал повернуться так, чтобы свет от свечи не бил в глаза. Не вышло.

Зубы доктора вновь сомкнулись на глиняном мундштуке, он сказал:

— Вы назвали меня человеком чести, однако не вполне справедливо. Я скорее человек совести. Субстанции, что велит, невзирая на политические взгляды и вероисповедание, латать тела и души людей. Горемык, что по зову сердца угодили в мясорубку… Тех, кто тешит себя военными триумфами, погружаясь в дремотное оцепенение и дурея от побед, словно кобра от дудочки заклинателя. Взять, к примеру, вас. Вы дарите государю-императору честь и шпагу, я же торгую сочувствием. Здесь у меня пациенты, понимаете? Не солдаты.

Виталий Сергеевич вскинул подбородок.

— Вздор! Солдат всегда остаётся солдатом. Хоть в шинели, хоть в больничной пижаме. Я не видел приказа об отставке, а вы? Перед нами давшие присягу воины. И они здесь отнюдь не в партикулярном качестве. Да и вы, к слову сказать, не земский лекарь. Повторюсь, извольте следовать уставу!..

Доктор промолчал. В бесцветных глазах отразилось пламя свечи.

Отчётливо слышалось, как с потолка капает вода. Кап… кап…

Желая разрядить обстановку, Некрасов водрузил на стол вручённый Мишелем пузырёк.

— Целебная микстура для штабс-капитана Гринёва. Он поступил к вам вчера. С осколочными ранениями. Коль лекарство останется — дайте и остальным. Не жалко.

Шмидт близоруко прищурился, поднёс склянку к глазам. Его губы расплылись в сардонической улыбке, трубка едва не выпала изо рта.

— Сие, голубчик, ни что иное, как «Алвум ординариум». Сиречь, вульгарное слабительное! В будущем, пожалуйста, внимательно читайте сопроводительный лист.

Майор вскочил. Щёки пылали от смешанного чувства стыда и гнева. Голос хрипел, словно прихваченный инеем:

— Господин полковой лекарь, извольте проводить меня к штабс-капитану.

Доктор вдруг осунулся. Лицо стало непроницаемым и серым, как камень. На нём застыла маска равнодушия. С подобным выражением учитель глядит на нерадивого школяра, которого невозможно выгнать из класса, ибо в жилах сорванца — августейшая кровь.

— Пятая кровать во втором ряду. Слева от двери. Но я бы не советовал, больного нельзя нервировать. Капитан принял сильное седативное средство. Ваш друг скоро умрёт. Тихо-мирно. Во сне. Это всё, что я мог для него сделать.

Некрасов едва не задохнулся, пальцы дёрнули ворот мундира:

— То есть как это — умрёт?!

— Как все нормальные люди, — пожал плечами доктор, пенсне закачалось на шнурке над самым краешком стола, — заснёт и не проснётся. Однако заснуть и умереть — столь же разные вещи, как лечь на перину и свалиться со скалы. В конечном итоге вы в обоих случаях оказываетесь в положении лёжа, но существует разница, не так ли?

— Но…

— Послушайте, господин майор, вооружитесь благоразумием! Ступайте к себе. Скажу капитану, что вы приходили. Не беспокойтесь: офицерская честь останется незапятнанной. Формальность будет соблюдена.

Глядя, как у майора запрыгала челюсть, Шмидт против воли смягчился:

— Право, Виталий Сергеевич, голубчик, ни к чему вам… Незачем, понимаете? Вы — хороший человек. Не нужно, чтобы Гринёв вас видел. Заподозрит неладное, занервничает. Я столько лет бился с костлявой старухой. Со страхом и болью, которые она несёт на плечах… Не тревожьтесь, он ничего не почувствует. Спокойно уйдёт в спасительную темноту, к тенистым аллеям рая. Где нет страданий земной жизни.

Доктор закашлялся. Вновь потянулся за табачным кисетом.

— Но ведь капитана всего лишь оцарапало! — Некрасов мешком повалился обратно на стул, в эту минуту явно предпочитая не присесть, а прилечь. — Я видел. Пара ссадин. Не более! Пустяки! Или… здесь кроется что-то ещё?

Карл фон Шмидт переставил свечу и открыл потайную ячейку бюро. Вскоре на столешнице красовались две налитые всклянь, то есть вровень с краями, оловянные стопки. Видя, что гость не испытывает к спирту ни малейшего интереса, доктор опорожнил оба сосуда единым духом, сказал:

— Либо вы провидец, либо я скрываю мысли хуже, чем предполагал. Верно подмечено: капитан умирает не от последствий вчерашнего обстрела. У него сепсис: заражение крови. Помните, полгода тому назад просил вас об одолжении? Умолял, чтобы полковник Хрусталёв выхлопотал для лазарета довольствие и медикаменты. Надеялся, сможете убедить, сделаете внушение. Но что вы тогда ответили?..

Некрасов сжал кулаки, в глазах подозрительно поблескивало:

— То же, что ответил бы и теперь: подайте прошение согласно уложению о делопроизводстве и субординации.

— Надо же, слово в слово! — удивился доктор, нацепив пенсне и с укором воззрившись на собеседника. — Письменные обращения мой помощник принимает по вторникам и четвергам, сказали вы. Всё будет хорошо, сказали вы. Да только что проку в бумажках… Русский человек, а не понимаете о собственной стране главного. Без протекции нет и оказии. И наоборот.

В этот миг в коридоре раздался крик. Эхом отразился от голых стен, разбух, словно брошенный в лужу бинт. Ему вторил голос сестры милосердия:

— Митенька, не трогайте свой живот, Христа ради! Вы только хуже делаете. Пятна всё одно не сотрутся — это пороховой ожог. Французские зуавы подкрались, когда вы стояли на часах и выстрелили в упор, понимаете?

Некрасов поднялся и, качнувшись, вышел вон. Подальше от надоедливой свечи, в блаженную тень коридора.

— Пойду, торопиться надо.

Дважды по пути к лестнице он натыкался взглядом на пустые кровати. О присутствии в них бывших пациентов напоминали забытые вещи: бритва, молитвенник, грязное белье. Всё это вызывало чувство одиночества. Сводило с ума.

С потолка, затянутого серебристыми нитями паутины, капала вода. Деловито. Равнодушно.

Кап… Кап…