Глава четвёртая. Шкатулка с секретом

Январь 1855 года. Севастополь. Лазарет.

Посещение лазарета оставило в памяти майора Некрасова неизгладимое впечатление.

Всё началось с первого шага вниз, с первой ступеньки винтовой лестницы. За дверью, ведущей в подвал, офицеров встретил удушливый запах. Январский морской бриз исчез, как исчезает надежда при виде эшафота.

В помещении стоял затхлый воздух. Виталий Сергеевич, стараясь вдохнуть как можно больше кислорода, стиснул горло. Невидимая смердящая рука коснулась его плеча. Создавалось впечатление, что в лазарете швейцаром служит полуразложившийся мертвец. Смерть была здесь повсюду.

А вот и её антрепренёр. Собственной персоной.

Доктор Карл фон Шмидт встретил их равнодушным кивком. Его пальцы, тёмные от запекшейся крови, поманили за собой. Беспрерывное бормотание, свойственное пожилым людям, на миг переросло во внятную речь:

— Виталий Сергеевич, Михаил Петрович! Прошу за мной, голубчики. В операционную. Только что доставили пациента. Поможете. Ужасная нехватка людей.

Сказав это, Шмидт вновь понизил голос до бормотания и двинулся меж рядами старых железных кроватей с ржавчиной на облупившейся краске. В полумраке подвала изголовья отбрасывали тени на сырые стены. Света, проникающего через стекло единственного окна-амбразуры, было недостаточно, чтобы разглядеть лежащих на койках бойцов. Их присутствие выдавало поскрипывание пружин, кашель да глухие стоны.

Доктор распахнул шторы операционной. На некогда роскошном бильярдном столе, что сейчас напоминал поле боя, лежал человек в казачьей бурке.

— Маэстро, неужели вы потратите драгоценное время на простого солдата? Что с ним? — Мишель пригладил чёрные усы. — На вид наш сиволапый приятель совершенно здоров… Неужто спит?

Доктор зажег сальную свечу. Желтые блики осветили развешанные над потолком листы с анатомическими рисунками и ровными строками четверостиший. Неужели поэзия? Может ли научный скептицизм соседствовать с глубокой человечностью? Пристрастие к стихам, если только оно не диктуется светской модой, много говорит о человеке.

Свеча зашипела. Свет заструился в исцарапанных пенсне. Выцветшие глаза доктора уставились на адъютанта поверх стекол. Виталий Сергеевич против воли вспомнил прибаутку: «Фон Шмидт поверх стекол глядит, на кого взгляд опускает, тому грехи отпускает».

Не ахти какие вирши, но подмечено верно. Доктор горбился над пациентами и взирал на них через дорогие, купленные в Брюсселе окуляры. Однако стоило ему выпрямиться и взглянуть на здорового собеседника, как пенсне тут же скатывалось на кончик носа или падало на грудь.

Прямо как сейчас.

Виталий машинально проследил за линзами, что покачивались на ленточке. Из нагрудного кармана доктора торчал стетоскоп с резиновыми шлангами и янтарной трубкой. Такой цвет древесине придавало постоянное соприкосновение с табаком, до которого слуга медицины был большим охотником. В редкие минуты хорошего настроения называл прибор «Никотиновым слухачом».

— Неважно кто под скальпелем: солдат или генерал. Для доктора Шмидта каждый человек — пациент. И нет, герр Гуров, сей витязь не спит. Мы имеем дело с черепно-мозговой травмой, вызванной ударом тяжёлого тупого предмета по теменной части. При обстреле обрушился блиндаж. Проведём трепанацию. Я отпустил медбрата поспать. Сорок три операции подряд не могут не сказаться на самочувствии.

— Вообще-то мы шли сюда не за этим, — сказал Мишель.

Зевнув, он повернулся к Некрасову. В увлажненных от слез глазах читался вопрос: «Что, братец, сдюжишь?». Адъютант небрежным движением постучал себя ногтем по зубам. Виталий не удивился. Мишель еще при знакомстве поведал, дескать, всегда так делает прежде, чем приступить к тому или иному делу. Детская привычка. Однажды — лет в пять или шесть — взялся съесть яблоко да надломил резец. Забыл, что тот давно шатался и кровоточил. С тех пор всякий раз перед едой проверял, в порядке ли зубы. А к тридцати годам и вовсе: за что ни возьмется — раз! — и пальцем по зубам. Глупо, но поди отвяжись…

Доктор нацепил кожаный фартук:

— На гигиену полости рта нет времени, Гуров. Пропитайте бинт эфиром — вон та зелёная склянка, видите? Лейте. Гуще, обильнее. Феноменально! Закройте бедняге нос и рот. Некрасов, держите его за руки. Если придёт в себя, не дайте прикоснуться к открытому участку мозга. Иначе… как это по-русски? Зовсем покойник! Я-я…

Виталий Сергеевич поморщился. Он знал, доктор тридцать лет живёт в Петербурге и говорит по-русски лучше любого профессора. Нарочитая немецкость и косноязычие раздражали, особенно в сочетании с русскими идиомами.

Некрасов ослабил ворот. Запах эфира смешивался со свечной гарью, создавая удушливый туман.

Доктор Шмидт взял коронообразную пилу, откинул со лба лежащего волосы и быстрым движением сделал надрез. Звук проволочного лезвия о череп пробрал до мурашек. Казак не очнулся, но его тело выгнулось, словно хворостина в пламени костра.

Доктор ускорил движения. Вжух-вжух-вжух!

— Некрасов, голубчик, возьмите свечу и прижгите кровоточащие сосуды. Иначе инфекция убьёт пациента быстрее, чем пуля Тамизье. Натюрлих.

Виталия Сергеевича била дрожь. Пальцы сами собой сжались на запястьях раненного, да так, что побелели костяшки. Сегодня он пересилит себя. Пусть это будет искуплением за месяцы — нет, годы малодушия…

— Выдохните, голубчик, — сказал доктор, не переставая пилить, — нервы мешают вам сосредоточиться. Поверьте, задача не сложная. Всё получится.

Побледнев, Некрасов сделал потачку своему раздражению:

— На кону жизнь человека. Вас это хоть немного волнует?

— Волнение поможет его спасти?

— Нет, но…

— Тогда, с вашего позволения, я и дальше буду избегать сей очевидной оплошности, — Шмидт на мгновение поднял глаза и улыбнулся. — А теперь беритесь за свечу. Вон сколько крови. Нехорошо-с!..

Виталий повиновался, словно во сне. Он поднёс пламя к бордовой расселине, которая быстро разрасталась над переносицей.

Операционная наполнилась запахом горелой кости… Волоски белых поросячьих бровей вспыхнули и растворились в дымке, оставляя на коже обширные пятна.

Через окно-амбразуру донёсся звук канонады. Начался новый обстрел. Раненько! Обычно англичане давали второй залп лишь к обеду. Сегодня у них явно что-то не так…

Хирург не поднял головы, продолжая жуткие плотницкие движения. Вжух-вжух-вжух! Для него время, как всегда, остановилось.

Борясь с приступом тошноты, Виталий Сергеевич невольно вспомнил, как отец точно так же распиливал шкатулку погибшего брата. Это случилось в ночь, когда в дом изменника явились солдаты. За окном шипели факелы. Слышались команды: «Оцепить флигель! Примкнуть штыки! Перекрыть входы и выходы!»

Отец сделал всё, чтобы уничтожить лакированную шкатулку. Знал, в ней хранится компрометирующая переписка с Павлом Пестелем. Донышко коробочки хранило тайну. Не владея секретом — нипочем не откроешь, а прибегнешь к варварским методам, внутри сломается колба с чернилами. Наконец раздался треск… Письмо было уничтожено, честь семьи Некрасовых спасена. Однако Виталий так и не смог избавиться от чувства, будто брат не простил им предательства. Голос его навек умолк.

Бац!

На глиняный пол с омерзительным стуком упал фрагмент черепа. То, что виднелось внутри, напоминало овсяную кашу, густо политую малиновым джемом.

Лицо Некрасова приобрело зеленоватый оттенок.

В этот миг произошло событие, которое до конца жизни преследовало его в кошмарах. Пациент с нечеловеческой силой оттолкнул Виталия и Мишеля, выпучил глаза и сел. Оглядев своих мучителей, он бессмысленно захлопал ресницами. Его челюсти с хрустом сомкнулись. На бороду хлынула кровь.

— Гуров, чёрт бы вас побрал! — закричал доктор, утратив былое спокойствие. — Из-за вас он откусит себе язык. Эфир! Больше эфира… Смочите тряпку и закройте ему дыхательные пути! Живей, живей! Едрёна мать…

Когда пациент вновь обмяк, Карл фон Шмидт извлёк из-за ворота сорочки нательный крест и приложился к нему губами.

— Выноси, Царица Небесная…

Виталий Сергеевич знал, когда-то давно, ещё в 1812-м, доктор пришёл в Россию с армией Наполеона. Получил ранение и угодил в плен, но в конце концов ему повезло. Благодаря дочери смоленского купца обрёл телесное и духовное исцеление. Она-то и подарила пригожему немцу крестик. Иноземное сердце вспыхнуло любовью. Вспыхнуло и погасло. Девушка умерла от грудной жабы через год после свадьбы.

Майор Некрасов схватил раненого за руки и держал до конца операции. Он вслушивался в пушечные выстрелы за окном и думал, нет в людях никакого секрета. Ни в физиологическом смысле, ни в духовном. В первом случае каждый состоит из плоти и крови. Во втором все мы — открытая книга. Книга, где добродетель белых листов мешается с чернильными кляксами зла и порока. Вопрос лишь в пропорции.

Канонада стихла. Навалилась мучительная тишина. Стало возможно различить сиплое дыхание доктора, его привычное бормотание.

— Всё, — заключил он, — жить будет. Возможно, даже говорить. Спасибо, голубчики. Виталий Сергеевич, не угодно спирту? На вас лица нет.

Прежде чем Некрасов успел ответить, раздалось бряцание сапог по винтовой лестнице. Кто-то спускался в лазарет. И не просто спускался — бежал.

Виталий Сергеевич устало вздохнул. Кого ещё принесло?! Прыгает через две ступеньки, торопится… Ясно, сейчас судьба преподнесёт очередную шкатулку с секретом.

Эта мысль его разозлила. Судьба, шкатулки — чушь. Ни черта это всё не значит. Ни черта!