Глава II

Обсерватория Номер Один. Резиденция вице-президента США. Вашингтон

15 марта 2027 года, 19:00 по восточному времени

Вечер был непривычно тихим, будто город затаился в ожидании финального аккорда. Мужчина с глазами цвета айсберга сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. На столике перед ним – планшет с пульсирующей красным электоральной схемой, догорающий кубик льда в бокале с бурбоном и аккуратно сложенный черновик: «Президентская речь. Финальная редакция. С. М.». В углу комнаты стоял богатейший человек страны – руки в карманах, спина к телевизору, передающему трансляцию с Национальной аллеи.

Знакомый голос наполнил кабинет: «Патриоты. Матери. Отцы. Фермеры, дальнобойщики, инженеры. Люди труда. Люди веры. Все те, кто сделал эту страну великой…»

Человек в кресле, отрывая взор от планшета:

– Хороший заход. Простые образы. Это Стив написал.

– Стив – молодец. Умеет в эмоцию, – хохотнул собеседник.

«Те, кого не замечали. Те, кого называли угрозой демократии только за то, что они говорили правду…»

– Честно? Это даже я почувствовал. Хотя я вроде как часть правительства теперь.

– Пока не формально, – усмехнулся второй человек США.

– Да не всё ли равно?

Дублёр лидера свободного мира не отводил взгляд от экрана, на котором витийствовал его босс:

– Думаешь, он всё ещё мог бы выиграть праймериз, если бы попытался?

– С его-то харизмой и подачей – безусловно, – отозвался гость. – Но возраст берёт своё. Он чувствует, что это, по сути, его лебединая песня. Хотя… он, пожалуй, даже не лебедь, а боевой гусь.

Хозяин кабинета не сдержал ухмылки:

– Люди всё ещё слушают его. Это сила. Но следующий цикл – наш. Мы с тобой оба знаем, что демократы сейчас держатся на либеральных медиа и ярости. Всё. На них места живого нет. Калифорния в руинах. Нью-Йорк потерян. Колеблющиеся штаты теперь просто… республиканские. Погляди на свежие цифры – они всё потеряли. Пенсильвания ушла. Аризона – наша. Даже Миннесота трещит. «Ослы»^[3] выглядят как партия, у которой закончились идеи.

– А у нас идеи есть, получается?

– У нас есть вектор. Дон дал форму. А мы сложим структуру. Если он отец Американского Возрождения, то я собираюсь стать архитектором.

– Архитектор – это славно, – задумчиво протянул миллиардер. – Лишь бы не оказаться реставратором. Главная проблема «великого прошлого» в том, что оно уже умерло. Надо строить не музей, а рабочий прототип будущего.

– Именно. Я и не собираюсь реставрировать Вашингтон образца пятидесятых. Я намерен его снести.

– Ну так начни с Конгресса. Конкретно – с тех идиотов из финансового комитета. Один вчера сказал, что, мол, искусственный интеллект – угроза демократии. И это заявляет человек, который путает Python и удава.

Ответа не последовало – визави пристально следил за тем, что происходило на экране:

– А всё-таки он в форме. Как будто ему снова семьдесят, а не восемьдесят.

– Слушай, ясное дело, что камера его любит. Даже старость – часть бренда, – отозвался бизнесмен. Он повернулся, взгляд задержался на лице выступающего.

– Стиву надо медаль вручить, – процедил вице-президент. – Я, признаюсь, полагал, что фраза про присягу канадца покажется слишком надрывной. А ты смотри, как сработала.

Собеседник кивнул:

– «Посёлок с паспортами» – шедевр. Риторически чисто, психологически – безупречно. Манипуляция, поданная как истина. Они настоящие гении PR. И он, и Стив… Ладно. Ты вообще меня слушал?

– Я всегда слушаю. Но к чему эти жалобы? Ты сам вроде говорил, что половина законодателей не отличат API от FBI.

– И был прав. У них нейроны работают на брошюрах. Они реагируют только на цифры Gallup.^[4] Не понимают, что уже проиграли, и что алгоритмы давно правят бал. Триллионы долларов в руках безликих систем. Ты видел, что BlackRock^[5] вытворяет с нейросетевыми моделями?

– Видел. А ещё видел, что случается, когда люди без элементарного понимания алгоритмов начинают писать законы о них. Болото живо. Оно мутировало. Оно теперь тоже самообучающееся. Как ИИ.

– Только как плохой ИИ без логов и с отрицательной обратной связью. Кадавр.

Вице-президент, оживляясь:

– Вот почему я и думаю о 2028-м. Я-то знаю, кто должен занять Белый дом. И знаю, кого хочу видеть рядом в качестве напарника.

Гость едва приподнял бровь:

– Я ведь родился в Африке, помнишь?^[6]

– Ну так и что с того? Двадцать семь поправок вносили в нашу распрекрасную конституцию, так что двадцать восьмая к двадцать восьмому – то, что надо. Да и вторая статья – точно не Форт Нокс. Америка нуждается не в идеальном происхождении, а в обновлении ядра. Ты даже не кандидат. Ты – апгрейд.

– Апгрейд конституции… Звучит как новая прошивка страны. Но почему я?

– Потому что ты смотришь на государство как инженер. Ты видишь системы, а не ритуалы. Функции, а не формы.

– Функции часто недооценивают, а между тем приличное государство именно из них и должно состоять… Если ИИ может безопасно вести Tesla на скорости сто миль в час, ориентируясь в потоке, то уж с управлением страной, которая стоит в пробке последние лет тридцать, он тоже как-нибудь справится.

– Ну да – в пробке, из которой никто и не пытается выехать. Все только сигналят и матерятся.

– ИИ хотя бы развивается. А на Холме одни и те же дебаты длятся десятилетиями. Честно, иногда мне кажется, что Grok мог бы заменить три четверти Палаты, при этом в ней как минимум перестали бы орать друг на друга.

– И нейросеть точно не кормила бы лоббистов, ты в чём-то прав.

– Не в чём-то, Джимми. Я во всём прав. Смотри: Уолл-стрит уже никого не слушает, фондовые биржи давно живут своей жизнью. Сколько человек, по-твоему, контролирует NASDAQ? Десять? Двадцать? Я скажу тебе: ни одного. Люди думают, что инвестируют в компании. На самом деле они сражаются с машиной, которая быстрее них, точнее них, и вообще, к слову сказать, бессмертна.

Вице-президент сверкнул льдистыми глазами, подаваясь вперёд в кресле:

– Но ты ведь больше всех потерял зимой двадцать пятого – сто с лишним миллиардов. Один из самых громких персональных провалов в истории.

– Да. И я же всё выкупил обратно – по цене гораздо ниже. В итоге я заработал. Потому что знаю, как думают алгоритмы. Потому что я их и пишу.

– Умник, да? А ты вообще-то знаешь, откуда взялось слово «алгоритм»?

Тот поморщился:

– Ну… алгонкины? Индейское племя?

– Почти. Аль-Хорезми. Девятый век. Восточный учёный, твой коллега. Работал в Багдаде, когда тот был Кремниевой долиной исламского мира – центром вычислений, медицины, геометрии. Там тоже писали код, только на пергаменте.

Предприниматель оживлённо подхватил:

– Да, я читал об этом. Золотой век. Арабский халифат – первая глобальная сеть. Все дороги вели в Багдад. Все идеи – оттуда. А потом всё как-то постепенно развалилось.

– Потому что они возомнили, что вершина – это конец пути, плато. А за ней оказался склон. И только вниз. Никто не остаётся на пике, если не карабкается каждый день, согласен?

– Разумеется. Я потому и толкую: дата-центры – ключ ко всему. Если мы хотим контролировать интеллект в долгосрочной перспективе, он должен быть северным, холодным и автономным. Гренландия – идеальный вариант. Геотермальные источники, стабильный климат, низкая температура. Меньше затрат, больше надёжности.

– Ну, мы встроим это в космическую программу, спрячем в её бюджете. Кстати, какие там новые сроки по экспедициям?

– Лунная база – закладка в 2029-м. Марс – пилотируемая миссия в 2032-м. Если, конечно, Конгресс не решит в первую очередь профинансировать «этический кодекс для небинарных астронавтов».

– Выходит, начало и конец моей первой каденции. Неплохой задел для второго срока. Но для этого, как ты и предлагал, Конгресс в его нынешнем виде должен уйти в прошлое. Иначе тебе – инноватору – не победить в 2036-м.

Челюсть собеседника слегка отвисла:

– Я? Ты серьёзно? И насчёт Конгресса – тоже?

– Серьёзнее, чем когда-либо. Я устал от игры в сенатский покер. Мы теряем время, Итон. Болото не высыхает, оно подстраивается под любые приливы. Прикрывается технооптимизмом, поддержкой инноваций. А на деле – просто новая форма саботажа.

Бизнесмен кивнул, отложив стакан с водой:

– О, оно не просто саботирует – оно симулирует реформы, создавая иллюзию движения. Нет проблем с демократией как идеей. Проблема в том, что страна захвачена имитацией демократии. Бюрократия, медиа, старые НКО – это всё та же паршивая матрица.

– Именно. И вот в чём парадокс, – вице-президент поднял палец. – Люди всё видят. Они понимают, что их голоса ничего не меняют. Но никто не предлагает альтернативу, в которую можно поверить.

– Кроме нас.

– Кроме нас, да. Пора творить историю, Итон…

Экран телевизора заполнил крупный план одухотворённого лица президента. Оба невольно среагировали на рокочущий голос:

«…И пусть услышат в Оттаве, в Копенгагене, в Пекине и Женеве:

Америка снова встаёт.

Америка смотрит вперёд.

Америка говорит: никогда больше!

И теперь она… не склонит голову!..»

Внезапно камера будто съехала вбок, изображение задрожало, а спустя пару мгновений под аккомпанемент истошных воплей трансляция прервалась. Хозяин кабинета на дрогнувших ногах поднялся с кресла и молча уставился в синий экран. Через полминуты раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он молча выслушал явно взволнованный голос, затем скупо проронил:

– Я понял. Действуйте по протоколу.

Прервав связь, перевёл взгляд на побледневшего гостя:

– Похоже, история устала ждать…