Глава 15

Столица Блэкхейвен, Амаранта.

– Я уж думал, мы из той деревни никогда не выберемся, – с выдохом сказал Дамьен, закатывая глаза.

Я фыркнула и не удержалась от улыбки.

– Ну, не всё было так ужасно.

Он бросил на меня многозначительный взгляд.

– Тебе, может, и нет. Ты почти всё время торчала с этой крошкой – после того как приняла роды. Я даже не подозревал, что ты так любишь детей.

– Я их не… люблю. Просто… нормально отношусь. Как все.

– Глупости, Катрин. Не притворяйся. Я видел, как ты на неё смотрела. Словно мир сузился до одной беззубой улыбки. И это было… чертовски мило.

Я снова улыбнулась. Шире, чем хотела.

И снова поймала его недовольное фырканье.

Ну и пусть. В груди действительно что-то дрогнуло при мысли о той малышке – тёплое, щемящее. Я никогда раньше не думала, что дети могут так на меня действовать. Они ведь мне нравились, но на расстоянии – не визжала от восторга, не таскала на телефоне фото чужих карапузов, не млела, когда кто-то по улице катил коляску.

Но теперь… теперь всё было иначе.

И я знала, почему.

Я прикусила губу, отвела взгляд.

– Просто… мне не суждено стать матерью. Не будет у меня своей девочки. С пелёнками, бессонными ночами, первыми шагами. Останется только – вот так, на расстоянии. Позволь мне хотя бы это.

Он сразу замолчал. Я знала – он смотрит. Словно пытается понять, как дотянуться до того, что так глубоко во мне зарыто. И вот наконец:

– Ты всё ещё можешь, – тихо сказал он. – Завести ребёнка.

– Перестань, – попросила я. Тихо. Но очень твёрдо.

– Бегство от своей Пары – это…

– Мы уже говорили.

– Да, говорили. Но я не настаиваю. Просто… ты изменилась. Вся. Ты тянешься к дому. К теплу. К семье.

Он вдруг развернул меня, и я с удивлением ощутила, как он ведёт меня к фонтану. Поверхность воды колыхалась, отражая нас – высокую, угрюмую фигуру мужчины в плаще и бледную девушку, у которой на лице написана печаль. Почти призрак.

– У тебя мягкая кожа. Пусть в шрамах, но тёплая. От рук – терпкий запах трав, он въелся в тебя, стал частью. Ты устаёшь, выматываешься, но всё равно пахнешь так, будто несёшь за спиной весну.

Ты не замечаешь, но мужчины оборачиваются тебе вслед. Я это видел. И понимаю, почему.

– К чему ты всё это?.. – я даже не знала, смеяться мне или злиться.

Но он вдруг опустился на одно колено. Его голос стал почти шёпотом:

– Потому что ты создана для любви, Катрин. В тебе есть то, что будит в мужчинах защитника. Желание прижать, укрыть, быть рядом. Это не встречается каждый день. И с этим нельзя шутить.

Он встал, легко отряхивая колени.

– Ты не обязана спешить. Я знаю, он причинил тебе боль. Но подумай… может, всё-таки стоит дать ему второй шанс? Не ради него. Ради себя.

До таверны мы шли молча. В голове гудело, будто кто-то пустил рой пчёл под череп, и каждая – с голосом Дамьена. Я давно поняла: когда он говорит – надо слушать. Даже если это сказано будто в шутку, вполголоса, с насмешкой в уголке губ.

Второй шанс…

Как вы думаете, сколько раз можно простить одному и тому же человеку? Я проверяла это на себе. Алексей уходил, возвращался, клялся – и я каждый раз развязывала себе узел на сердце. Потому что только с ним оно стучало. Слишком громко, слишком отчаянно, будто знало: так жить нельзя – но не знало, как иначе.

Мы с ним проживали любовь в формате «шторм – затишье». Сцены, крики, слёзы, расставания… А потом – его рука на моей талии, его голос у уха, его грудь, в которую я зарывалась, как в спасательный круг, хотя понимала: она же и потянет на дно.

Я прощала всё. Всегда.

И, может быть… будь он сейчас передо мной… Господи. Вот именно поэтому я не хотела видеть Алекса де Фэрроуинда. Кто бы ни устроил эту насмешку судьбы – он слишком напоминал Алексея. Только имена перепутали, остальное – то же самое: глаза, боль, от которой я до сих пор не научилась дышать.

Я знала, что сломаюсь. Стоило бы ему извиниться, как я бы уже искала в себе силы простить. Даже если предал он не меня, а ту, что жила в этом теле до меня. Но всё равно… слишком больно. Слишком живо.

Всё. Больше никаких шансов. Никаких возвратов. Ни любви, ни милости. Я буду жить – для себя. Или хотя бы притворяться, что умею.

– Странно, – пробормотал Дамьен, выдергивая меня из воспоминаний.

– Что? – я вскинула голову, словно меня поймали на воровстве мыслей.

– В тавернах же обычно шум, гам, кто-то дерётся, кто-то поёт. А тут…

Я прислушалась. Тишина.

– Может, просто слишком рано?

– Или слишком поздно, – хмыкнул он.

Мы подошли ближе. Дверь в таверну была приоткрыта, но изнутри – ни смеха, ни звонких голосов, ни даже запаха жареной курицы, которым обычно пропитывается воздух за десяток шагов. Дамьен, не сказав ни слова, толкнул дверь и скрылся внутри. Я осталась снаружи и вдруг поняла, что в столице как-то… пусто. Нет, люди были. Они шли, спешили, говорили. Но всё – в полтона, как будто по городу прошёлся призрак войны, и все инстинктивно притихли.

– Катрин.

Я вошла по зову Дамьена – и сразу почувствовала, как ком в горле становится реальным. Люди были. Но говорили шёпотом, как на похоронах. Или как в храме, где молятся не о чуде – а о том, чтобы не стало хуже.

– Уважаемый, – обратился Дамьен к владельцу, – есть ли свободные комнаты?

– Конечно. Вам одну или две?

– Одну. С двумя кроватями. Дочь в незнакомом городе – это не то, что стоит отпускать гулять в одиночку.

Я кивнула, не возражая. Пусть считает отцом. Так даже безопаснее.

– Вы издалека?

– Да, путь был не из лёгких. Скажите, а почему такая тишина?

Хозяин вздохнул так, будто в эту тяжесть он вложил всё, что не может сказать вслух.

– Новости, господин. Всё хуже и хуже.

– Какие именно?

– Сегодня прибывает делегация из Фейрис. И, боюсь, через пару дней на нас обрушится война.

Я вздрогнула.

– Почему вы так думаете?

– Советника… того, что был у нас с визитом… вчера отравили.

Словно кто-то выключил свет. Дамьен замер. Я – тоже.

– Советника? Вы имеете в виду Наследника Короля?

– Именно! – хозяин взвился, как ужаленный, перекрывая все остальные голоса. – Сначала посол, теперь – наследник. Фейрис такого не простит! Они и так нас подозревали. А теперь… проклятый отравитель. Да ещё и беспечность Короля. Нас ждёт война.

– Он умер?

– Нет. Пока жив. Но это ненадолго. Отрава тянет три-четыре дня. А потом… праотцы.

Он протянул ключ, и мы пошли наверх. Без слов. Слов больше не было.

Когда дверь за нами захлопнулась, и я сбросила с плеча мешок, Дамьен наконец заговорил:

– Катрин. Мне нужно идти во дворец.

Я подняла на него глаза. И увидела всё: тревогу, решимость, усталость.

– Ты ведь не обязан, – пробормотала я. – Он тебе никто.

– А моя страна – не "никто". Я не ради войны сюда пришёл. И пусть ты его не любишь… но он достоин. Он должен жить. Мы должны постараться.

Я кивнула. Молча.

Он подошёл, сжал мои пальцы, провёл ладонью по волосам – и ушёл.

А я осталась. С тревогой, тишиной, ключом в руке – и с болью, которую даже прошлое не способно было приглушить.