«Я календарь перевернула,
А там три тысячи рублей.
И сердце бешено забилось.
А где ещё шесть тысяч восемьсот?»
Наступил не простой, а священный для любого пенсионера день – день получения пенсии. Я с некоторым трепетом, доставшимся мне, видимо, от Михаловны, проверила счет в телефоне (надо же, пенсию на карточку нынче переводят) и уставилась на цифру.
23 147 рублей 68 копеек.
Я протерла глаза (зрение, конечно, подводит, но не настолько же!). Перечитала. Снова.
– Михаловна, – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Это… это всё?
«А что такое? – спокойно отозвался голос. – Отличная пенсия! Некоторые и столько не получают. А главное, я уж 25 лет её получаю! Ещё до пенсионной реформы, в 55 лет, успела на пенсию выйти. А вот нынешним – тем теперь до 60 ждать, а там, глядишь, и до 65 подвинут. Вот им действительно не позавидуешь».
Я молча села на табуретку в прихожей, пребывая в шоке. Двадцать три тысячи. В моей прошлой жизни на это можно было сходить пару раз в приличный ресторан с Максом или купить одну хорошую куртку. А здесь… это был бюджет на ВСЁ. На целый месяц!
– И на это… можно прожить? – спросила я, не веря своим ушам.
«Можно, если голову включать и руки не ленить, – философски заметила Михаловна. – А то сядешь и заплачешь – так до следующей пенсии не дотянете. Давай, детка, считать».
Мы устроились на кухне с блокнотом и карандашом. Я чувствовала себя бухгалтером, ведущим отчетность в осаждённой крепости.
Статья расходов №1: Коммуналка.
«Итак, свет, газ, вода, отопление, капремонт… – диктовала Михаловна. – В среднем, выходит тысяч шесть. Иногда семь, зимой. Это святое. За это платим в первую очередь, иначе отключат. Холодильник-то у нас не резиновый, все запасы пропадут».
Я с грохотом отложила шесть тысяч в мысленную стопку. Треть пенсии. Просто чтобы в доме было тепло и горел свет.
Статья расходов №2: Лекарства.
«Теперь аптека, – голос стал серьёзнее. – У нас диабет, давление, суставы. Без таблеток – никуда. Это ещё минимум три-четыре тысячи в месяц. Экономить на здоровье – себе дороже выйдет».
Я с тоской отложила ещё четыре. Мы уже приближались к половине.
Статья расходов №3: Еда.
«Ну, тут ты уже сама знаешь, – с лёгкой иронией сказала Михаловна. – Борщ на три дня, котлеты с хлебом, каши. Овощи по сезону, курочка по акции. Если очень крутиться, тысяч на восемь-девять в месяц выкручиваемся. Но это если готовить самим, а не в кафе бегать».
Я вздохнула и отложила девять тысяч. Оставалось… 4147 рублей. На всё прочее.
– Одежда, – прошептала я. – Транспорт. Внезапные траты… Михаловна, да это же невозможно!
«А кто сказал, что будет легко? – раздался в голове её неизменно бодрый голос. – Но мы же не унываем! У нас же есть вторая квартира! Сдаём её за пятнадцать тысяч. Вот они, наши «выходы в свет» и «новая одежда раз в сто лет»!
Пятнадцать тысяч! Для меня это прозвучало как спасение.
– Так вот почему ты её купила! – воскликнула я. – Гениально!
«Не гениально, а необходимо, – поправила она. – Без этой „копеечки“ мы бы с тобой сидели на одних макаронах и с треском провалились по статье „лекарства“. А так – живём! Не шикуем, но и не голодаем».
Я сидела, смотря на наши скромные расчеты, и меня охватило странное чувство – смесь ужаса и гордости. Ужаса перед этой финансовой пропастью, на краю которой балансируют миллионы таких же, как Михаловна. И гордости – за её невероятную, стоическую мудрость.
– А как другие-то выживают? – спросила я. – У кого нет запасной квартиры?
«А кто как! – оживилась Михаловна. – Мои подруги, например. Валя – та носки вяжет отменные, на продажу. На рынок отвозит. Галина – со своей дачи овощи везёт, тоже немного, но подрабатывает. А Алевтина… – она замялась. – Та картины пишет. Правда, их никто не покупает, но душа радуется. Слава Богу, ей дети помогают, а то бы улетела в свои заоблачные дали от голода. Но, как видишь, все крутятся как могут. Кому-то дети помогают, деньгами или продукты подкидывают. Кто-то… – её голос понизился, – в долги лезет. Вот этого нельзя. Это яма».
Я представила Валю, которая вяжет носки, и романтичную Алю, пишущую никем не покупаемые картины. Эти женщины не сдавались. Они находили силы не только выживать, но и творить, дружить, шутить.
– Знаешь, Михаловна, – сказала я, глядя на итоговую цифу. – Это же… настоящий талант. Талант выживать с достоинством.
«Талант? – она фыркнула. – Не талант, а необходимость. Жизнь заставила. Помню, в девяностые, мы с Сашей так и выжили – друг другу помогали, соседи выручали. Молоко детям соседка, у которой корова была, приносила, а я ей потом платье дочери на выпускной сшила. Взаимовыручка. Сейчас, конечно, всё сложнее, люди стали более замкнутые. Но мы-то с подругами – держимся!»
В этот момент в дверь позвонили. Это была Галя. Аккуратная, с сумкой-тележкой.
– Зой, привет! Получила? – спросила она, снимая пальто.
– Получила, – кивнула я.
– И сразу поникла? – Галя укоризненно покачала головой. – Ну-ка, выбрось эти глупости из головы. Мы с тобой идём в магазин. Там курица по акции, и гречка. А потом, глядишь, и на капучино хватит, если не будешь раскисать.
Я посмотрела на её умное, решительное лицо и почувствовала, как ужас отступает. Да, пенсия – это не про шик. Это про битву за каждый день. Но сражаться в одиночку – страшно, а с такой бандой – почти что приключение.
– Идём, – твердо сказала я, вставая. – Только давай без твоей экономии на хлебе для котлет. Сегодня купим настоящего мяса! Один раз в месяц шикануть можно.
Галя удивленно подняла бровь, а потом улыбнулась.
– Смотри-ка, Воронова, а ты повеселела. Это хорошо. На пенсии грустить – себе дороже. Где наша не пропадала!
Мы вышли на улицу. Я шла, сжимая в руке карточку с нашей скромной пенсией, и не чувствовала себя побежденной. Я чувствовала себя солдатом. Солдатом, у которого есть надежные тылы, верные союзницы и неистребимое чувство юмора.
«Живи быстро, умри молодым»? Нет уж. Мы будем жить долго, пусть экономно, но достойно. И умрём… очень-очень не скоро. У нас на это просто нет денег.
Утро. Я проснулась от знакомого тупого нытья в деснах. Сознание медленно возвращалось, и вместе с ним приходило осознание: новый день – новый квест под названием «Вставить челюсть».
Я подошла к зеркалу в ванной. Моё отражение, помятое сном, смотрело на меня с немым укором. Рот без зубов выглядел как впалая, безжизненная пещера, придавая лицу выражение вечной обиды. Это зрелище никогда не переставало меня шокировать.
– Ну, доброе утро, красотка, – мрачно проворчала я сама себе, открывая контейнер. Там, в розовой жидкости, покоилось самое дорогое, что у меня было после паспорта и пенсионного удостоверения. Моя вставная челюсть. Белоснежная, слишком идеальная, чтобы быть настоящей, и оттого слегка зловещая.
Я взяла её в руки. Прохладный, скользкий акрил. Каждое утро этот ритуал вызывал у меня внутренний протест. Молодая Зоя внутри меня возмущенно кричала: «Я не для этого рождена! Я должна грызть яблоки и кусать Макса за ухо, а не возиться с этим стоматологическим конструктором!»
«Не ной, – раздался спокойный голос Михаловны. – Я до семидесяти почти со своими зубами прожила, цени что есть. А эту красотку три года по очереди ждала, по полису! Представляешь? Три года на протёртых супах и кашках! Так что относись к ней с уважением. Она тебе не игрушка».
– Легко тебе говорить, – проворчала я, осторожно водружая челюсть на место. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. О, этот звук! Звук того, что твоя внешность держится на крошечном пластиковом крючке и молитве.
Я подвигала челюстью, причмокивая. Ощущение было странным, как будто во рту поселился чужеродный организм, который вот-вот начнёт жить своей жизнью.
В первый раз, когда я этот ужас увидела и попыталась вставить в беззубый рот, Михаловна провела для меня подробный ликбез.
«Первое правило, – вещала Михаловна. – Никогда, слышишь, никогда не чихать с открытым ртом, если только не хочешь запустить свои зубы в самостоятельный полёт через всю комнату».
Я фыркнула, представив эту картину. Мои зубы, весело поблёскивая, летят в сторону соседки по палате… Нет, я уже не в больнице. Сейчас они могут приземлиться в тарелку с овсянкой.
«Второе правило, – продолжала она. – Тщательный уход. Каждый вечер – чистка специальной щёткой и таблетка-шипучка для дезинфекции. Никакого абразива! Они хоть и не настоящие, но царапин не любят. И никогда не оставляй их на ночь в стакане с водой, как в старых анекдотах. Только в контейнер, только с раствором! Иначе пересохнут и потрескаются».
– Значит, мои зубы требуют больше ухода, чем я в двадцать лет, – констатировала я, улыбаясь себе белоснежном оскалом.
«Естественно! – с гордостью сказала Михаловна. – Это твой главный актив. Без них тебе и борщ не съесть, и с подругами посплетничать. Кстати, о еде. Забудь про ириски, нугу и жвачку. Всё, что липкое, – табу. И яблоки целиком грызть не стоит, если не хочешь отправить свой „актив“ на свалку».
Я вздохнула, глядя на своё отражение с новыми зубами. Лицо преобразилось, обрело форму. Но было в этой идеальной улыбке что-то ненастоящее.
– Знаешь, Михаловна, я всё никак не могу привыкнуть. Ощущение, что это не я.
«А ты не зацикливайся! – посоветовала она. – Представь, что это суперспособность. Вот смотри. Скажи «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».
Я повторила скороговорку и тут же услышала лёгкий шепелявый свист на букве «с». Чёрт!
«Видишь? Пикантность! – с воодушевлением сказала Михаловна. – Внук Костя как-то говорит: „Баб, ты что-то шепелявишь“. А я ему: „Это, милый, не шепелявлю, это у меня вставные зубы на французский манер – для пикантности!“ Он хохотал полчаса».
Я рассмеялась, и челюсть снова тихо щёлкнула. Это вошло в привычку.
– А этот щелчок? Оно всегда так?
«О, это её изюминка! – заявила Михаловна. – Она щёлкает в самые неподходящие моменты. Помню, как-то разговорилась я с соседом, ещё тем красавцем, покойным ныне, Фёдором со второго этажа. Он мне стихи читал, я ему пирожки свои хвалила. И тут, в самый романтический момент… ЩЁЛК! Всё. Романтика – в трубу. Он так смутился, что на полуслове запнулся. А я покраснела, как рак, и сбежала, засмущалась, как молодка».
Я хохотала до слёз, держась за раковину. Представленная картина была до боли живой.
– Значит, это не проблема, а оружие массового поражения романтических настроений!
«Ещё какое! – согласилась она. – Так что, если соберёшься с каким джентельменом о высоком беседовать, тренируйся говорить, почти не разжимая губ. Как героиня немого кино. Загадочности добавит. А главное – есть можно нормально и улыбаться!
О проекте
О подписке
Другие проекты