Глава 6. Бабушка плохому не научит

– Михаловна, слушай идею! – объявила я. – Закажем суши! Или пиццу! Или и то, и другое! Есть хочется, а у тебя ничего съедобного в холодильнике нет.

В голове воцарилась красноречивая пауза, после которой раздался тихий, но исполненный ужаса вздох.

«Детка, ты с ума сошла? – проговорил голос. – На одну эту „пиццу“ у нас полпенсии улетит! Мы так до конца месяца на одних сухариках не протянем. Да и куда мне сухари с моей челюстью вставной жевать?».

– Ну, Михаловна, – заныла я, – не каждый же день. А то, что у тебя есть в холодильнике – это ж не еда, а ингредиенты для депрессии.

«Это, милая, называется „продукты“. И из них надо готовить. Самим, как цивилизованные люди. А не деньги на ветер кидать, чтобы тебе в коробочке ерунду химозную привезли».

Я с тоской посмотрела на телефон. Моя рука так и тянулась набрать номер службы доставки. Но внутренний голос Михаловны был непреклонен.

– Ладно, – сдалась я. – Учи, но только что-нибудь эдакое. Чтобы и вкусно, и… – я снова заглянула в холодильник, – и из того, что есть.

«Есть у меня в морозилке курочка. И картошечка в кладовке. И свёкла. Сделаем борщ настоящий. И котлетки с пюрешкой. Как в старые добрые».

«В старые добрые» – это, как я поняла, был универсальный код для любого блюда, требующего более трёх ингредиентов и часа времени.

– Михаловна, я не умею борщ готовить. Как-то мамы дома не было и я решила приготовить борщ. Зашла в Интернет спросить, кто как готовит. Сразу узнала, чей Крым, что сметану всем гнидам за воротник, узнала историю расселения славян. В общем, я пиццу заказала.

«Хех! Нашла где учиться, в интернетах. У бабули надо учиться, она плохого не посоветует»

Итак, началось моё посвящение в тайное общество Домашней Экономики имени Голодных 90-х.

Я достала из морозилки некое подобие тушки птицы. Михаловна руководила процессом, как генерал. «Давай разморозим – курочку в пакет и в тёплую воду. Полчаса, и она оттает. А пока овощи почисти для пюрешки и для супа».

Чистка десяти картошки, свёклы и моркови показалась мне каторгой. Я не то, чтобы лентяйка, но мама меня от готовки освобождала. Иногда я сама себе яичницу делала или лапшу быстрого приготовления, когда мамы дома не было. А теперь САМОЙ надо себе готовить. Михаловна меня подбадривала, читая свои стишки-пирожки.

«При чистке молодой картошки

старайтесь не смотреть в глазки!

В них только страх и безысходность,

и крик «Нам рано умирать!»

– Можно купить сухое пюре, – робко предложила я. – Развел горячей водой – и готово.

В голове раздался звук, похожий на то, как кто-то давится собственным языком.

«Чтоб я это… это месиво в рот взяла?! – зашипела Михаловна. – Да это же пластмасса! Настоящее пюре – это когда картошечку разварил до готовности, воду хорошенько слил, чтоб ни капли! Потом толкушкой, с пылу с жару, с маслом и горячим молоком! Чтобы воздушное было, как облачко!»

И я покорно чистила картошку под бубнеж Михаловны.

Ага – теперь варить до готовности! А это как? Существует ли в мире что-то более неопределенное и непонятное чем «варить до готовности»?

«А ты ножичком ткни картошинку, если мягко – значит, готова!»

Выполнив инструкцию, я поняла, что пора творить «облачко». Старая деревянная толкушка в моих руках елозила по картошке. Рука отваливалась. «Облачко» получалось больше похожим на цементный раствор.

– Ничего, – ободряюще сказала я сама себе. – Главное – душа, вложенная в процесс.

«Душа – это хорошо, а молоко много не лей, потихоньку, и продолжай перемешивать? А то жижей будет. И маслица не забудь».

М-дя! Не знала, что пюрешка – это целое искусство.

А вот и курица размерзлась. Михаловна давала инструкцию: «Нож возьми острее! Не пили, а режь одним движением! Видишь, тут шкурка? Её снять надо, мы её в бульон вместе с косточками положим. И косточки не выкидывай! Из них бульон самый наваристый выйдет. В наше время каждая копейка на счету была, а ты косточки выкинуть собралась!»

Я, привыкшая покупать готовое филе в вакуумной упаковке, с трудом справлялась с этим археологическим раскопом. Под конец я была вся в перьях (показалось) чувствовала себя серийным убийцей.

– Михаловна, – выдохнула я, отмывая руки, – ты уверена, что мы не нарушаем Женевскую конвенцию?

«Ещё чего! Эту курочку я на рынке покупала, настоящая, домашняя. Она на травке росла, а не на комбикорме с антибиотиками. Из неё самый вкусный суп, не то, что твой китайский «Доширак». Вот раньше не было никакой магазинной химии этой, и вся еда была натуральная!

– Ага, и жили люди по 38 лет и горя не знали – отшучивалась я, но процесс не останавливала. И пенку с бульона сняла, и пару картошек нарезала кубиками для борща.

Настал звёздный час свёклы. Я почистила её и собралась резать соломкой. «Куда?! – остановила меня Михаловна. – Её на тёрке! На крупной! Так и только так сок отдаст и цвет борщу нужный даст. И пассеровать её надо отдельно в маленькой кастрюльке. И капельку уксуса добавь – так цвет сохранится и кислинка будет. Эх, капусточки квашеной не осталось с осени, с ней борщ вкусней. Ну, что есть, то и готовим. А теперь морковку с лучком поджарим с пастой томатной».

Я терла свёклу, в руки въелся красный сок. Кухня начала напоминать лабораторию сумасшедшего алхимика. По всем поверхностям расползались яркие пятна, пахло чесноком, лавровым листом и чем-то домашним, уютным.

– Знаешь, Михаловна, я вообще овощи не очень люблю. Всегда считала, что овощи – это не еда, а то, что едят с едой! Но борщ, конечно, без овощей не сваришь…

И вот, борщ доваривался, а я собралась делать фарш для котлет. Взяла срезанное с курицы филе, лук, даже нашла какие-то специи в кухонном шкафчике.

– Отлично! – сказала я. – Сейчас всё в блендер и…

«Стой! Стой! – завопил внутренний голос. – Какой ещё блендер? Фарш надо прокручивать на мясорубке, он сочнее! И где хлеб?»

– Какой хлеб? – не поняла я.

«Белый хлеб! Мякиш! Размочить в молоке и в фарш! Он и котлеты сочнее сделает, и мяса меньше уйдёт. В девяностые, бывало, на одних таких хлебных котлетах детей растили. И ничего, выжили!»

Я смотрела на размокший хлебный мякиш с отвращением.

– То есть, мы экономим на мясе, добавляя в него… хлеб? – уточнила я. – Это гениально и немного печально.

«Это практично! И вкусно, попробуешь. Ещё луку побольше натри, чтоб ароматнее было. И не жалей перцу, он жизнь веселее делает».

И вот, спустя два часа титанических усилий, на плите стояли: огромная кастрюля дымящегося рубинового борща, гора поджаристых до золотистой корочки (надо же, у меня получилось!) котлет и кастрюлька с тем самым «облачком» из картошки.

Я, вспотевшая, уставшая, но невероятно гордая, налила себе тарелку супа. Поднесла ложку ко рту. Аромат ударил в нос – сладковатый, насыщенный. Попробовала.

И… о, чудо! Это был не просто суп. Это была симфония! Сладкая свёкла, нежный картофель, насыщенный бульон с кислинкой и ароматом чеснока.

– Михаловна… – прошептала я, зажмурившись от наслаждения. – Это божественно.

«Вот видишь, – прозвучал довольный голос. – А ты – „суши“, „пицца“… Настоящая еда – она вот какая. Простая. От души. И на неделю нам теперь готового борща хватит. Разливаем по банкам и в холодильник. Экономия!»

Я сидела за столом, уплетала котлету с пюре и думала о том, что всего два часа назад это была куча разрозненных продуктов, а теперь это – любовь, забота и история длиною в жизнь, которую Михаловна передала мне через свой борщ.

Да, это было дольше, чем заказать пиццу. И грязнее. И сложнее. Но это было… настоящее.

– Ладно, – сказала я, доедая последнюю ложку. – Признаю твою правоту, о великий гуру кухонной экономии. Но в следующий раз, когда захочешь борщ, напомни мне купить резиновые перчатки. А то я руки теперь от свёклы не отмою неделю.

Отвалившись от стола я предложила.

– Мы с тобой отличная команда! Почему бы нам не открыть ресторан «Бабушка», где посетителям просто молча несут еду, а потом еще, укоряюще смотрят, пока все не съест, а на выходе будем втюхивать два тюка с едой и просить позвонить, когда доберутся домой.

В голове послышался довольный смех Михаловны. Сражение за ужин было выиграно. А я впервые почувствовала, что, возможно, быть «бабушкой» – это не только про болячки и очереди в поликлинику, но и про какую-то особую, уютную магию, которая превращает простые продукты в самое вкусное лекарство от тоски.

Глава 7. Архив Михаловны

Вечер. Я разбирала старый комод в спальне, пытаясь навести хоть какой-то «свой» порядок в этом музее чужой жизни. Михаловна не против, она вообще легко относится к своим вещам: «Зоюшка, тебе сейчас здесь жить, делай, как тебе удобно будет. Можешь вообще все выкинуть, кроме фотографий» И вот, на полках старого шкафа я наткнулась на большую картонную коробку. На ней было выведено аккуратным почерком: «Фото. Память».

– Михаловна, – позвала я мысленно, садясь на пол с коробкой на коленях. – Давай познакомимся поближе. А то живем вместе уже неделю, а я мало о тебе знаю. Расскажи мне о себе. Конечно, что посчитаешь нужным.

В голове повисла тихая, ностальгическая пауза.

«Да мне скрывать нечего. Могу и с самого начала рассказать? – проговорил голос. – Но, детка, это тебе не фильм на вечер, а целый сериал. Уснёшь на полпути».

– Ни за что! – заверила я, открывая крышку. – Я вся внимание. Начинай.

И она начала. А я, листая пожелтевшие фотографии, слушала. Это был не просто рассказ, а настоящее путешествие по жизни моей… подруги? Да, Михаловна уже была не просто старушка-соседка, а моя самая близкая подруга. Куда уж ближе?!

«Родилась я в сорок пятом, – послышался её ровный, спокойный голос. – Как раз после Великой Победы. И имя Зоя мне не случайно дали. Мальчиков тогда Викторами называли, победитель, значит. А Зоя – это „жизнь“ по-гречески. Но ты это уже и сама знаешь. Мама с папой были инженерами, начитанными очень. И мне эту любовь к книгам привили. Ну вот, время послевоенное, разруха. Так что детство моё – это карточки, очереди и армейские ботинки на три размера больше. Но мы не унывали! Нам страну восстанавливать надо, и мы на такие мелочи внимание не обращали. Радовались миру, верили в победу коммунизма и дружбу народов. Я таким активным октябренком была – это в начальных классах ребятишек так называли. Мы носили значки с юным Володей Ульяновым и старались быть правильными и ответственными советскими детьми. Потом пионерия. Хоть и хают то время, но было весело. Зарницы, летний пионерский лагерь, макулатуру и металлолом собирали. Тимуровцами все были. Знаешь таких?»

На первой фотографии была худая девочка с двумя косичками и огромными, серьёзными глазами.

«Закончила школу я на одни пятёрки. Мечтала быть учительницей, но папа сказал: „Инженер – это серьёзно. Страна восстанавливается, технари нужны“. Вот и пошла в политех. И не пожалела!»

На следующем снимке – статная, чернобровая красавица со строгим пробором и умным, спокойным взглядом. Студентка Зоя.

«Как в фильме „Кавказская пленница“ говорят – я была комсомолка, спортсменка и просто красавица! Занималась волейболом, училась хорошо. И веселилась тоже хорошо! – в её голосе послышались задорные нотки. – Танцы по субботам, стройотряды летом. В одном из них я и познакомилась с моим Сашей».

Я нашла в альбоме фотографию. На ней молодой, плечистый парень с открытым лицом и юная Зоя, прижавшаяся к его плечу. Они смотрели в кадр с такой безграничной верой в будущее, что у меня защемило сердце.

«Думаешь это была любовь с первого взгляда? Нет, она началась с уважения. Саша был старше, уже работал на заводе. Ухаживал красиво: то книгу редкую принесёт, то билеты в театр достанет. Расписались, когда я на последнем курсе была. Свадьбу справляли в общежитии, бутерброды с селедкой и капустные пироги. Бедненько, но это была лучшая свадьба на свете».

И снова старые фото: Зоя в простом платье и фате рядом с Сашей, а вокруг куча друзей. Даже на этих выцветших карточках видно, что они счастливы, что самое главное в их жизни не богатство, а эти друзья, романтика и будущее…

«После института я пришла на завод „Энергомаш“. Работала конструктором. Сначала надо мной, молодухой, некоторые старички посмеивались. Но я быстро доказала, что мои чертежи – самые точные, а расчёты – самые верные. Лет через десять меня уже уважали. Меня, Зою Воронову!»

Я смотрела на фото, где она, уже зрелая женщина, стояла у какого-то огромного станка с гордо поднятой головой. В её осанке читалась уверенность и сила.

«Мы хотели с Сашей детей, но, видимо, тяжелая работа в стройотряде сказалась на здоровье. Сын Серёжа родился, когда мне уже было тридцать лет, по тем меркам – почти старая первородка. – Она тихо вздохнула. – А через пять лет – Людочка. Вот тут и началась настоящая работа. Утром – на завод, вечером – домой, готовка, стирка, а машинок стиральных тогда не было, сама представляешь, как тяжело. И подгузников тоже не было. Как школа началась, по вечерам уроки с детьми. Саша мне помогал, конечно. Но основная нагрузка… знаешь, на ком держится.»

Я перелистывала страницы альбома. Вот она с двумя малышами на руках, с уставшей улыбкой. Вот семейное фото: супруг Александр, серьёзный мальчик Сергей и маленькая Люда с бантами.

«Только дети подросли, и тут бац – СССР развалился! Девяностые… – её голос стал тише. – Это отдельная история. Завод встал, зарплату не платили месяцами. Мы с Сашей выживали как могли. Он на стройке подрабатывал, я… я брала работу на дом, чертила что-то за копейки. Главное – детей на ноги поставить. Никогда не думала, что буду считать каждую копейку на еду. Но мы справились. Вместе».

«Потом дети выросли. Серёжа женился, уехал в Ленинград, по вашему Санкт-Петербург. У меня там двое внучат: Машенька и Ванюша. Я у них и была-то всего несколько раз, тоскую. Сережа, конечно, звонит и пишет, но ведь самой хочется с внучатами нянчиться. А Люда в нашем городе осталась. Замуж вышла, родила мне двух внучек-близняшек Анечку и Верочку. Все уже взрослые, тоже замуж выскочили, так что я уже прабабушка. А еще есть внучёк самый младший – Костя, ему сейчас двадцать, как тебе».

В альбоме пошли цветные фото малышей, внуков Зои Михайловны.

«А потом… потом не стало моего Саши. Инфаркт. Слишком много работал, слишком много волновался за всех нас».

В альбоме появилась фотография, где она одна, на фоне нашего дома. Та же прямая спина, но в глазах – бездонная печаль.

«С тех пор я как корабль без якоря. Но скучать себе не позволила! Продала нашу трёшку, купила две однушки. Одну сдаю – пенсия у нас, знаешь какая. А в этой живу. Совсем бы от тоски расклеилась, но меня на плаву держит моя банда – подружки».

Я нашла свежее фото: Валя, Аля, Галя и она, Михаловна, на лавочке в парке. Все с мороженым, смеются.

«Валя – она как скала, с ней не пропадёшь. Аля – наше солнышко, вечно в облаках, но без неё было бы скучно. А Галя… она всё про всех знает, зануда, но без её советов ни одна наш авантюра не обходится! Мы и в театры ходим, и на дачу к Гале ездим, и просто так, на лавочке сидим. Жизнь-то продолжается!»

– А Люда? – осторожно спросила я. – Вы с дочерью…