Он уснул под утро, измученный сумасшедшим сердцебиением. Кошмарный сон был неглубоким и смешивался с явью.

– Вставай в школу! Орал всю ночь, – ворчала мать.

* * *

– Пап, а наша церковь в честь какого святого? – спросил вечером Ликас у отца. У них был период примирения, и они общались.

– Не помню.

– А с ней не было странных каких-нибудь историй?

– Что странного? Разорили, разграбили коммуняки. Такие, как твоя мать.

– Может, в ней повесился кто?

– Призрака, что ли, там увидел?

– Нет.

– Уроки лучше учи, церковник…

* * *

Советское воспитание не оставляло места мистицизму, но Ликас снова и снова крутил в голове воспоминание о гигантском человеке.

Через несколько дней пошли в церковь. В компании был еще Симонас с приемником и сигаретами. Все как-то очень развеселились, и страха не было. Симонас вообще не знал о том случае.

И тем не менее именно он сказал через полчаса: «Слушайте, мне кажется, на нас кто-то смотрит». Он произнес это между делом, между шутками, но все замолчали, не переглядываясь. Ликас совершенно четко ощущал на себе взгляд.

– Пойдемте-ка отсюда, – сказал Йонас, видя, что Ликас бледнеет. Никто не стал спорить.

Каждый раз впоследствии, пытаясь вспомнить облик безмолвного, Ликас не мог сконцентрироваться и понимал, что фантазирует. Была борода или нет? В чем он был одет? По-старинному? Как сейчас носят? Отбрасывал он тень, ведь в приделе горел костер? Нет, Ликас не мог ответить.

Точно было одно – это фигура, четкий контур, а цвет… Монохромный.

«Ну что я, пионер, будущий коммунист, неужели я боюсь эту фигуру, плоскую, черную? Все видели, как я позеленел от ужаса. Да черт бы со всеми. Я себе докажу, что не боюсь». Неизвестность наполняла его ужасом, а отчаянный характер требовал реванша над собой любой ценой.

И он пошел в церковь один. Прямо на следующий день.

Ноябрьские дни и днями-то не были. Он шел в сумерках сквозь снежную морось после школы. «Пусть у меня сердце разорвется, но я увижу еще раз безмолвного. Я спрошу, кто он!» А сердце действительно разрывалось. Ликас чувствовал физический страх, такой, что слабость разливалось по всему телу. «Что я, обморочная коза²⁶, что ли?»

Он потянул дверь пристройки, где летом прятал велосипед. Она всегда скрипела, а сейчас открылась без звука, порталом в другой мир. Переступил порог, прошел в центральный неф. Его мутило. «Это сон. Это не наяву. Это сон».

В церкви было пусто. Непоправимо пусто. Просто пусто. Пусто настолько, что сразу отпустило. Здесь никого не было и не могло быть. И было совсем не страшно. Вот останки костра, обертка сигаретной пачки.

Ликас поднял взгляд, посмотрел на стены придела, вернулся в центральный неф. Вышел на улицу. Голубь, тряся головой, шел к дворовой помойке. Крики малышей со стороны горки. И музыка, музыка откуда-то: «Это ”Плач” Кшиштофа Пендерецкого, хотя нет, показалось…». Ликаса снова обдало липким холодом, когда пот выступает от того, что замерз. Он сел на грязный бордюр. Затем встал и пошел к дому.

* * *

У родственников Симонаса, у которых Симонас жил, имелся гараж с подвалом. После истории с церковью полячка удалось раскрутить, и он тайно достал ключи от гаража. Тем более что зимой на машине в его семье не ездили. Теперь компания переместилась туда.

– Гаражный призрак не придет сюда? А то мы так обделались в этой церкви, что вспомнить срам! – хохотал Юргис. Он здорово вырос этой осенью и стал заметно взрослее.

– Мы его ключом гаечным в харю! – заливался Симонас.

– А ведь мы так и не поняли, что это было…

– Йонас, это коллективная обсираловка.

– Наверно, в Библии написано, что это.

– Возьми, почитай.

– Ты ее хоть раз в глаза видел, Библию эту?

– У моей бабушки есть, – отозвался Йонас, – Я даже листал ее.

– А что читать не стал?

– Мутно очень. И много. Там «Ветхий завет» и «Новый завет». И все очень древним языком.

– Еще «Третий завет», – буркнул Симонас.

– Тора что ли жидовская? – все заржали.

– Ты дебил, Юргис!

– А что там в этих заветах? Заветы Ильича²⁷?

– Нет, там вроде как заветы Бога Отца, потом заветы

Бога Сына, а третьи – Бога Святого Духа. Мне так мать говорила. Их Мережковский²⁸ придумал.

– Заветы Ленина Мережковский придумал?

– Наверно, я не знаю, – шмыгнул носом Симонас.

– То есть их три, этих завета? – спросил Ликас. – Все думают, что два, а их вроде как три?

– Хрен знает…

– У меня тоже есть завет, – весело прошептал Юргис.

– Чо?

– Завет нарушать старые заветы! – он звякнул чем-то в темноте подвала.

– Огурцы, что ли, нашел соленые?

– Самогон!

– Вы охренели, дядькин самогон жрать собрались?

– Да он, небось, и забыл про него!

– Жаба, что ли, задушила для друзей? – Ликас с хлопком содрал белую пластмассовую крышку. Первым сделал сначала маленький, а потом, без паузы, большой затяжной глоток. Он ожидал, что пойло будет обжигающе отвратным, но самогон был сносный. Ликас прикрыл глаза, наслаждаясь горечью и спиртовым духом, как только можно наслаждаться мерзостью в тринадцать лет.

Следующим отпил Юргис, потом Симонас и Йонас. Закусывать было нечем. Кто-то закашлялся. Йонас начал икать и выскочил на улицу есть снег.

Через двадцать минут все четверо были в стельку.

– Меня зовут Виталий, я вижу духов!!! – кричал Ликас с хриплым ревом. Он бросился с кулаками на Йонаса, они стали бороться, кататься по полу в беззлобном одурении. Симонас, покачиваясь, начал с философски-ослиным выражением осматривать банку с самогоном. Оставалось чуть меньше половины. Он с грохотом поставил трехлитровку мимо полки, и банка разлетелась вдребезги, обдав его запахом сивушного спирта. Йонас и Ликас лежали на полу. Йонас уже не подавал признаков жизни, Ликаса рвало.

Он очнулся где-то через час от холода. Буржуйка²⁹ погасла. Йонаса не было. Симонас и Юргис спали, сидя на деревянных ящиках, привалившись к стене. Ликас пошел к дому, с трудом разбирая дорогу.

* * *

– Мразь! От кого ты родила этого урода!? – кричал отец. – Твой папаша алкаш, и этот ублюдок весь в него! – послышались звуки ударов. Ликас не знал, кто кого бил.