– Виталик! – мать всегда звала его русским именем, – стой. – Она стояла в дверях, держа листок, принесенный только что. – Телеграмма пришла. Дед в Москве умер. Собирайся, вечером едем в Москву.

Неизвестно, чем бы кончилось воровство в туалете, рано или поздно Ликаса поймали бы, но эта поездка вовремя вырвала его из опасной забавы.

Была суббота, и отец сидел дома. Они не разговаривали уже давно. Причины ссор были в мелочах: сломанная ручка шкафа, банка шпрот, съеденная и не оставленная отцу. На самом деле Миколас был уверен, что Ликас, невысокий, жилистый, с темными волосами, не его сын. Будь он поумней, он заметил бы сходство в движениях, напряженных позах, в голосе, манере смотреть исподлобья, но он был не способен на такие тонкости.

– Я с вами не поеду, – буркнул он.

– Тебя и не звали.

Наташа, огромная, заплывшая жиром, уже не боялась мужа, бившего ее когда-то. Она теперь сама могла его побить, пользуясь весовым превосходством.

Собрали сумку, ту самую, хозяйственную, с которой Ликас ходил на дело.

Поезд отправлялся в ночь, и они долго сидели на вокзале, билетов не было. За пять минут перед отправлением бронь сняли, и Наташа с боем вырвала два билета на плацкарт.

Никогда раньше Ликас не ездил на поездах, не был в Москве, никого не хоронил. Он совершенно не знал этого чужого «деда» и не расстраивался, что он умер.

«Здесь тоже легко воровать, все спят, вещи лежат», – думал Ликас. Ему не спалось. Чужой храп, тряска и гул колес тревожили.

На кладбище его не взяли, оставили в бабушкиной квартире вместе с какими-то детьми за старшего. Была суматоха, смех и слезы, и все чужое.

Ликас осматривался. Квартира была однокомнатная, похожая на каунасскую. Сервант с хрусталем, диван с бархатной накидкой. В целом богаче, чем дома у родителей.

Родственники вернулись с кладбища, стали садиться за стол.

– На последние деньги ведь похоронила! Все пропил,гад! – причитала бабушка, какая-то тетка ее жалела.

– Бабушка, давайте я вам денег дам, – Ликас хотел похвастаться богатством, у него оставалось еще восемьдесят пять рублей, но обращение на «вы» и акцент придали фразе такую благородную сочувственную изысканность, что обе женщины замолчали, оторопев.

– Да что ты, золотой! Да откуда они у тебя? Самому, наверно, нужны, – бабушка подумала, что мальчик скопил рублей пять.

– Возьмите, я заработал, и еще заработаю, – Ликас вошел во вкус и достал из кармана две красные десятирублевки.

– Не надо, милый!

– Возьмите, – он достал еще две, положил в пухлую руку бабушки.

– Спасибо, мой свет, – она поняла, что это не последние деньги, и взяла их. «Наверное, в Литве можно заработать, это же Европа…»

За столом Наташу стали расспрашивать о житье-бытье в Каунасе. Она приукрашивала все с неожиданной для нее изобретательностью. Стали спрашивать Ликаса, выяснилось, что такой складный, сильный парень никогда не ходил в спортивные секции, не читал книжек, о которых у него спрашивали, ничем не занимался…

При этом он был находчивый и не стеснительный.

Тетя Аля, сестра бабушки Иры, пригласила их к себе на следующий день, чтобы развеять и поддержать новое знакомство.

На поминках Ликас узнал, что дед всю жизнь забивал коров для мясокомбината. «Вот это профессия, – думал он, – не то, что слоняться с кислой рожей, как папаша, или на почте носить посылки, как мать…»

В общем, все друг другу очень понравились, и у родственников осталось неожиданно приятное впечатление.

* * *

«Здравствуй, Валя! Поправляйся скорее, жду вас на сорок дней на поминки. Я наконец-то познакомилась с внуком Виталиком. В Литве его друзья зовут Ликас. Ему скоро тринадцать лет. Какой он нежный, умный, отзывчивый мальчишечка. Никогда не ожидала, что у Наташи с ее мужем может получиться такой светлый, чудесный сын. Светлый душой! Наташа мало с ним занималась по дурости своей, но как он играл на пианино у Али в гостях, не зная нот, прямо сходу! Читал мало, но сейчас сидит с книжкой Джека Лондона. Какое же золотце, мой родной мальчик!

Обнимаю вас всех и жду, Ирина.»

* * *

Поездка в Москву для Ликаса, где бабушка накупила ему на его сорок рублей гору обновок и подарков, стала потрясением.

Во-первых, воровать оказалось не таким естественным для него делом, как он думал. Если мать подворовывала из посылок, то здесь на его глазах никто этим не занимался, а жили не хуже.

Во-вторых, бабушка была первым человеком, который назвал его «миленький» и «золото», все им восхищались и хвалили, хотя до этого почти тринадцать лет пинали и огрызались.

В-третьих, у бабушки была библиотека, и книги стали для него откровением. Приключения Элама Харниша, «Белый клык», «Любовь к жизни», а потом, уже в Каунасе, «Морской волк»¹⁴, рассказы Жюля Верна…

Назад он возвращался с тоской. В Москве понравилось, он за десять дней успел сходить на Красную площадь и в парк Горького, он сытно ел и катался на метро.

Он лежал на своей полке, уткнувшись в ночное окно, жалел бабушку, презирал мать.

Ущербные родители дают сильное потомство. От природы умный мальчик в таких условиях не мог стать полноценным, а запас его детской радости, открытости миру и легкости кончался по мере взросления.

Дрема в тряске несла его сквозь ночь. Чей-то шепот, звяканье стаканов вплетались в сюжет сна. Холодно. Несмотря на жару. Просто кто-то пооткрывал окна, и ветер кружил по плацкартному вагону, выметая дрянные запахи. Мальчик открыл глаза. Брезжил рассвет, вагон спал, храпела мать, ветер метался и трепал белые тряпки занавесок.

Долгий гудок, колеса начали замедлять свой ход. Ликас свесил ноги с полки, зажмурился, заморгал. «Гудогай»¹⁵.

«Черт, туалет закрыт»¹⁶. Он спрыгнул вниз, не в силах ждать отправления. Прошел по коридору. – Сколько стоим?

– Семь минут.

– Можно пройтись?

– Пройдись, – проводница пристально смотрела ему вслед. Ликас перепрыгнул через пути, зашел за угол вокзала, чтобы она не видела его.

Серая мохнатая дворняга копошилась в кустах. Она не заметила мальчика, совершенно не ожидая человека в такой ранний час. «Напугать ее, вот смешно», – подумал Ликас.

– Пшшш, пшшшшш! – зашипел он с неожиданной силой. Собака, словно ее подняли в воздух, боком взлетела вверх и вправо. Какая-то сила вознесла и понесла ее, и именно в этот момент по пустому шоссе, куда она вылетела, мчался «Москвич». Он даже не пытался затормозить. Только после удара сбавил скорость, но не остановился.

Ликас, совершенно этого не ожидавший, подошел к собаке. Она лежала на обочине, похожая на огромного освежеванного кролика. Половина шкуры чулком слезла с нее, обнажая белое, чуть розоватое мясо без крови.

Обескураженный, мальчик оглянулся на поезд. Он стоял. Часы вокзала показывали три минуты до отправления.

– Прости, – сказал он вслух и быстро пошел к поезду.

Сна уже не было. «Неужели кожа так легко слезает с мяса? Почти как одежда. И от удара собака не расплющилась, не превратилась в блин. Она лежит такая же, как была, только без кожи, мертвая… Она, наверное, вообще не поняла, что случилось. Так: раз, кто-то шикнул, и вот ты уже без кожи, мертвый, в один миг…»

Конечно, Ликас не мог знать, что из-за его проделок повесился парень в очках, работавший с программистом, а у вдовы, у которой он украл ридикюль, случился инсульт и отнялись ноги, но он стал замечать, что не может не делать зло. И рад был бы не делать, но и осознанные, и невольные поступки почему-то зло провоцировали.

«Я как мальчик, который бросил в корыто корове осколки, когда разбил стакан», – думал иногда Ликас, вспоминая Толстого¹⁷.

Теперь он читал Толстого, ночью. В его кругу читать было стыдно.

Пройдет много лет, и осужденный Виталий Морос будет просыпаться от одного и того же сна. Он задыхается от жары. Лето. Старшие ребята взяли его и Шурика ловить птиц в Ужусаляй¹⁸. Ликас собирает малину. Она расплывается алыми сотами вакуолей в пятнах сна.

Перелесок вблизи озер наполнен комариным звоном и гулом пчел. Как хорошо. Душно, но так спокойно и хорошо. Он уже знает, чем кончится сон, но сейчас эти пятна малины, этот шум насекомых сладок. Смех вдалеке.

«Чему они смеются?! Чему смеются?!!!»

– Идите сюда, идите сюда!

Он бежит к пятнадцатилетним Альгирдасу и Гинтарасу. Шурик раньше него принесся к литовцам.

– Держи, держи его!

В сетке, похожей на рыболовную, мечется белый аист.

– Держи, Шурик, держи его!

Шурик, послушный, сквозь сетку хватает огромную бьющуюся птицу за крыло, и Гинтарас с разбегу бьет аиста ногой.

Ликас смотрит, остолбеневший, сквозь шум в ушах, грохот возни, крики птицы и людей, он слышит хруст ломающихся костей.

Аист, видимо, маленький, хрипит и продолжает бить переломанными крыльями.

– Ну, Шурик, будешь аистиное мясо жрать?

– Давай, костер разжигай! – кричит Альгирдас.

Шурик, белый как полотно, стоит, опустив руки.

– Сейчас проверим, как вы умеете кур ощипывать, – хохочет Гинтарас.

– Ликас! Ликас!

Гинтарас наступает сапогом на ногу аиста.

– Ликас, тряпка! Что стоишь? Иди сюда!

Как в калейдоскопе, вращаются перья, смех, крики, удары сердца. Закрыть глаза, провалиться сквозь землю! Рука в кармане ищет нож. Как назло, его нет.

– Ты чего там?! Живей!

Ликас подходит уверенным шагом, толкает плечом Гинтараса, с опустошающим усилием наступает на шею аиста и ломает ее. Все.

Тьма разбавлена синим квадратом окна. Он пытается отдышаться, сидя на шконке. Закрывает и открывает глаза, глядя на синий свет, не анализируя компульсий¹⁹. И только свет, и только удары сердца.

Это не просто ночной кошмар. Так было на самом деле.

А дальше уже не сон, а память продолжает одну и ту же историю.

Электричка в Каунас. Шурик с рыданиями: «Я думал, мы наловим зеленушек²⁰. А вы! Вы… Вы убили аиста!» – «Я убил?» – «Да, ты убил! Урод!»

Ликас знает, что это не так, что он добил, чтобы прекратить. Что он мог еще сделать? Заплакать? Убежать? Никогда.

Мерзко.

Но, черт возьми! Он же, конечно, понимал, что Гинтарас и Альгирдас зовут их с собой не просто так, что это ловушка, проверка. Он мог бы не ехать. И не мог не ехать.

И еще долго после этого о нем говорили: «Этот русский убил аиста. Ребята поймали, а русский убил…» И только квадрат окна. Холодный синий квадрат.

* * *

Национальное ожесточение нарастало. Напряженное общение, драки, конфликты. Мать и отец почти не разговаривали. Отец не вызывал ее на скандал: Ликас понял, что назло матери он вступил в дискуссионно-политический клуб на своем производстве. Он стал пропадать на каких-то квартирах и полюбил слово «гласность».

Ликас слабо понимал, что происходит, если не сказать, совсем не понимал. Он чувствовал только ненависть к себе, презрение к родителям. В его русской школе висело ощущение обреченности, словно он ходил в школу для неандертальцев, чужую, смешную.

На уроке химии, который вел старик-литовец, класс получил задание найти элементы таблицы Менделеева в стихах Юстинуса Марцинкявичуса²¹.

«Что за бред», – думал Ликас. Полкласса сообразило, что речь идет о золоте и серебре, классические метафоры осени и зимы. Ликас получил неуд, он пытался понять, в чем связь химии и поэта Марцинкявичуса…

В конце сентября кое-кто из знакомых ребят раздавал листовки литовского движения за перестройку.

«Элита» рабочего района – директора предприятий и школ – создавали «культурные объединения», борющиеся за сохранение национальных ценностей.

Ликас был свидетелем драки, когда группа литовцев напала на десятерых поляков. В порыве шовинизма они яростно дубасили потенциальных носителей американских ценностей.

Ликас не знал историю, генетическая память пока не прибивала его ни к одному берегу. Он жалел поляков, не зная о том, как они в 1919 году отхватили Вильно²². Он сочувствовал просто из солидарности, потому что сам дрался с полнокровными наследниками жимайтов²³.

Он был еще совсем мальчик и судил по-детски.

– Ты знаешь, что Вильнюс вернули Литве советские военные в 1939 году? – спросил как-то у Ликаса Юргис.

Все чаще в детских разговорах появлялись политические темы.

– Ну и что?

– А теперь литовцы ненавидят нас и Союз. Это же неблагодарность!

– Я за свободу. А в Союзе ее нет.

– Какой тебе свободы нет?

– Никакой, – Ликас сам не знал, какой.

Для него был один закон – закон улицы. Свобода и формальность ее ограничений были просто словами. Он вообще не формулировал для себя понятие «закон». «Есть закон: ночью спать – днем бодрствовать. Есть закон: утром завтракать – днем обедать». Только сейчас, в тринадцать лет, он начинал задумываться и пересматривать свои понятия на этот счет. Так же понятие «свобода» для него было только «свободой» от родителей, от обязанностей. Обязанностей у него и так не было никаких, так же как и привязанностей и моральных обязательств, хотя он и не был лишен эмпатии.

В пятом классе он теснее сошелся с Симонасом и Йонасом. Это тоже были ребята, которые мечтали уехать из Литвы в Москву. Симонас был поляк, попавший в Каунас случайно из-за смерти родителей. Взявшие его родственники назвали себя потомками Гогенцоллернов²⁴, и он быстро перенял их манеру. Называл себя герцогом в изгнании и мечтал продвинуться по партийной линии.

Йонас был более адекватный мальчик. Его отец и мать развелись, и он надеялся вернуться в столицу. Он прожил в Москве большую часть жизни и не знал ни слова политовски. По документам он был просто Ваня Чернов²⁵.

Русская школа оставалась оплотом социализма, она словно бы стояла на обочине пылящей дороги. Конечно, отдельные учителя вроде химика смущали покой, но в целом ученики видели общий настрой республики сквозь закопченное стекло.

* * *

Был ноябрь. Влажный, холодный. С короткими темными днями и мутными ночами. Йонас с Ликасом сидели на батарее в подъезде йонасовского дома, голодные и замерзшие.

– Сейчас бы мяса кусок да музыку.

– У гинтарасовской кодлы есть магнитофон.

– А у нас хрена лысого…

– Мне мать никогда не купит, – вздохнул Йонас.

– А отец может прислать из Москвы?

– Он сюда ничего не пришлет. Требует, чтобы я приехал. Сказал: «Придешь – будет все, а матери ни копейки не дам».

– А алименты?

– Не знаю, не слышал.

– Он как вообще, нормальный?

– Да, он клевый. Он за демократию, равные права, за Европу. Говорит, что КПСС прогнило и там старые пердуны.

– А ты за кого?

– Я тоже за демократов.

– Завидую… – буркнул Ликас.

– А чего завидовать?

– Если бы я понимал, кто такие демократы, кто коммунисты, я бы тоже кого-то выбрал.

– Понятно все. Демократы за народ, за молодежь, коммунисты – деды слабоумные, в маразме.

– Мне вот мало твоего мнения, чтобы поверить. Даже тут вообще нельзя верить…

– Эй, уроды малолетние! – раздалось из распахнувшейся двери квартиры, – валите к черту! засрали все, мрази!

Ликас встал и молча пошел на улицу, Йонас зябко сунул руки в карманы и двинул за ним, плавно двигая бедрами, почти не поводя плечами.

Йонас хотел было перейти на повышенный тон и отстоять свою политическую точку зрения, но соседский окрик сбил его, и последнее слово осталось за Ликасом как-то само собой, по-философски, даже красиво.

Они остановились в оранжевом ромбе света, падавшем на землю из окна булочной.

– Ну и куда идти теперь?

– Куда?.. Туда!

Их гоняли изо всех подъездов, угрожали милицией.

– Тогда по домам что ли? – сплюнул Йонас.

– Да, холодно, и жрать охота. На самом деле можно и в церкви посидеть.

– Ты ее к котельной подключишь?

– Костер разожжем на полу.

– Утро вечера мудренее. Орейвуар.

– И вам того же.

С этого вечера Ликас стал мечтать о магнитофоне.

Он даже знал, что хотел. Это был только-только появившийся латвийский VEF 286, стереомагнитофон, двухкассетник. Он стоил пятьсот рублей. Семейный бюджет за три месяца. Нда…

* * *

Пол в церкви местами был разобран. Штукатурка барочных нефов скрючилась, шелушась, и стала похожа на сомкнутые черные крылья бабочек, зимующих в темноте безвременья. Орган давно сломан, его словно раздавили, и трубки торчали с хоров ребрами Левиафана.

Ликас, Юргис и Йонас принесли сырую картошку, соль, спички.

Над одним из приделов не было крыши, там и решили жечь костер. В этой церкви прошло все детство Ликаса, Юргиса и других ребят. Здесь они прятали «клады», делали тайники, играли «в войну», курили, за эту цитадель шли битвы между дворовыми бандами…

Отец Ликаса когда-то рассказывал, что церковь строил польский католик-архитектор. И не так уж долго она была открыта. Это не была старинная церковь. Ей не повезло иметь историю. Советская власть уничтожила ее настоящее, но не будущее.

– Мать, тварь! – сплюнул Йонас. – Ни копейки не дает. – В Москву хочешь?

– Еще бы. Как мы там жили! И сама ведь, шлюха, переспала с кем-то, отец ее и выгнал. Он бы не за дело не выгнал. У меня в Москве все: отец, бабушка, дедушка, за городом дача, собака своя была…

– За каким рожном ты поехал?

– Пожалел ее, ну и из любопытства…

– Меня тоже мать в Москву не пускает, – произнес Ликас.

– А ты там чего забыл?

– Там бабушка. Она классная…

Юргис молчал, он деловито закапывал в мерзлую пыль картошины, раскладывал сверху розжиг. Спички долго не давались, затем одна, пятая или шестая, зашипела, дымясь, осветила алым, пригашенным светом безголовый придел. – Я выйду, – сказал Юргис.

– Чего забыл?

– Ветерка.

– За колонну зайди.

– Обалдел? Знаешь же, я в церкви не могу… – Юргис вышел, шаги его тихо раздавались в холодном воздухе.

Огонь горел. В гробовой тишине Ликас и Йонас увидели человека. Он стоял перед ними и смотрел в упор. Вздохнул, не произнеся ни слова, ушел прочь.

Время замерло. Вернулся Юргис.

– Чего с вами?

Ликас и Йонас обернулись на него одновременно, отходя от остолбенения.

– Что случилось? Ликас?!

Ликас услышал вопрос сквозь пульсацию крови.

– Ты никого не встретил? – спросил он Юргиса голосом, которого сам не узнал.

– Нет.

– Кто это был? Ты же видел? – глухо произнес Йонас, смертельно бледный.

Юргис, обескураженный, шепотом начал выяснять, что случилось. Безмолвного человека видели оба, то есть он не был галлюцинацией. Только Ликас утверждал, что человек был гигантского роста, Йонас – что обычного.

Костер тушил Юргис. У Ликаса дрожали руки. Он вообще не помнил за собой такого оглушающего страха. Гнев, ненависть, обида – это было, но ужас такой – нет.

– Пойдем скорей, скорей! – зашипел он Юргису сквозь тошноту. В ушах шумело так, что он мог упасть и не способен был взять себя в руки.

Йонас на ватных ногах шел рядом, ему, очевидно, было плохо, но он неожиданным усилием воли справился с собой.

Юргису было жутко и смешно. Его-то никто не напугал, но последствия настораживали. «Что они видели? Тень на стене от костра. Случайного бездомного», – думал он. И радовался, что сам не наткнулся на него, когда ходил один.

Ликаса начало отпускать, только когда он, простившись с друзьями, пошел по довольно людной улице к дому. У подъезда старухи Агне и Габия зло сверкали стеклянными северными глазами. И это было очень по-родному.