– Тебе идет этот кулон, – задумчиво сказала она. – Сто лет его не видела.

– О чем ты говоришь?

– О бабушкином кулоне, конечно же. – Мама удивленно подняла бровь и протянула руку, чтобы посмотреть раухтопаз поближе. – Даже не помню, когда она последний раз его носила. Дай-ка подумать… Наверно, в год, когда ты долго болела. Она тебе не рассказывала?

– Нет… То есть это не ее вещь, мама, я купила камень в одном антикварном магазинчике.

Я не стала вдаваться в подробности нашего с Фабрисом договора.

– Да нет же, ты ошибаешься! Это абсолютно точно ее кулон! Помню, она его приобрела буквально за несколько дней до твоего рождения и очень хвасталась этим. Украшение привезли откуда-то издалека, но главная ценность в том, что камень не обработан, он такой, каким его создала природа, а сверкает не хуже ограненного. Подожди, есть доказательства!

Мама ушла в другую комнату, а я сидела словно громом пораженная. Бабушкин раухтопаз! Этого просто не может быть! Бабушка никогда бы не стала продавать свои драгоценности, она не нуждалась в деньгах, и по всей видимости, кулон ей нравился.

– Вот, например, – мама с грохотом положила на стол тяжелый, переплетенный в кожу фотоальбом. – Ты здесь еще совсем крошка.

На снимке бабушка сидела в кресле и держала меня на руках. Точнее, от меня был виден нос, остальное скрывало огромное пушистое одеяло. Я отметила напряженное выражение лица, с которым бабушка смотрела в камеру, вероятно, она очень не хотела фотографироваться в тот день. Да и все в ней выглядело неестественно: слишком прямая спина, слишком сильно сжимающие ребенка руки, слишком жестко сжатые губы и глаза, которые, казалось, пытаются о чем-то предупредить. Я много раз видела это фото в детстве, но быстро пролистывала. Как и многих девочек, меня в первую очередь интересовало собственное лицо, но я успела хорошо его изучить, поэтому теперь взгляд притягивала только бабушка и ее шея, украшенная моим новым кулоном.

– Это точно он, второго такого быть не может. – Мама постучала острым ногтем по карточке. – Твоя бабушка называла его Камень ярости. И цепь та же самая, мне кажется, она якорь выдержит!

– Камень ярости? – переспросила я, все еще не в силах осмыслить увиденное.

– Ну да, – презрительно фыркнула мама. – Существует мнение, что раухтопаз – это камень мертвых, а потому ведьмы и маги любят использовать его в черных ритуалах. Порчу там всякую насылают или на смерть заговаривают… Сама понимаешь, это сказки. Но твоя бабушка одно время сильно увлекалась тайными знаниями: накупила книг, встречалась с какими-то странными людьми, куда-то ездила. С ней и раньше часто бывало сложно, а тут она словно помешалась на мистических откровениях, предназначениях, тайнах. И когда ты стала много болеть, она нас бросила ради них. Можно сказать спасибо твоему слабому здоровью: оно показало, кто есть кто. Как ты, кстати, себя чувствуешь?

– Нормально. Почему ты спрашиваешь?

– Ну, мы редко видимся, а я вообще не могу представить, как ты живешь там без нас. Ты же расскажешь мне, если что-то случится?

– Да что должно случиться? – засмеялась я. – Не драматизируй, пожалуйста, это больше по моей части.

Мама поджала губы и неловко погладила меня по голове. Если не брать во внимание дежурные объятия при встрече, за последние годы проявления нежности в нашей семье мы трое могли бы пересчитать по пальцам одной руки одного человека.

– Твой отец торчит там, когда не на охоте. – Она повернулась в сторону окна. – Раз уж я не люблю ковыряться в земле, то он делает это сам. Боится, соседи начнут судачить, что у нас участок не ухожен, представляешь? Столько лет не волновался, а тут на тебе! Неужели это самое главное, неужели наших достижений недостаточно? Кому сдалась его земля и все его цветочки-лепесточки? Мы же работали всю жизнь не покладая рук, тебя вырастили, несмотря на все капризы и кучу проблем, а ему мало. Почему ему всегда мало?

– Наверно, скучно сидеть без дела. Он же так и сказал.

Реагировать по-другому было бессмысленно. Мама не простила меня за разрушенную мечту, а споры и попытки оправдаться выматывали похлеще критики. Наступит вечер, и каждая из нас заживет своей жизнью, и они ни в чем не пересекутся до следующего визита. Я снова склонилась над альбомом.

– Да, я прекрасно помню этот кулон, – вздохнула мама, – слишком уж он необычный. Наверно, это единственная вещь в шкатулке, которая мне нравится.

– Ты права, я перепутала украшения, – зачем-то соврала я и внезапно поняла, что сижу, крепко зажав камень в руке. – А можно забрать эту фотографию, бабушка здесь еще такая молодая…

– Да, бери, конечно. – Семейные снимки маму не особенно интересовали. – Марта, как дела в твоем Лардберге?

– Хорошо, это же Лардберг. Там у всех все хорошо, по крайней мере внешне.

– И ты счастлива там?

– Иногда, – призналась я. – Но гораздо чаще, чем бывала здесь.

Поздно вечером скорый поезд увозил меня обратно. За окном совсем стемнело; густой лес около Калмси походил на большую черную дыру и звал к себе, но я сопротивлялась, зная: он способен затянуть любого, кто осмелится выйти из вагона. Поэтому я не вставала со своего места, только все дальше вытягивала ноги и потихоньку сползала в кресле. Мой путь был проложен рельсами, стучал колесами и пах креозотом. Фонари, переезды, узкие платформы станций пролетали мимо, вспыхивая мутными огнями и тут же оставаясь позади, а лес тянулся, тянулся, и казалось, не будет ему конца, и в стуке колес отчетливо слышалось ритмичное ворчание: «Вернись, вернись, скорей, скорей, ко мне, ко мне…» И приходилось терпеть, повторять про себя другие слова из двух слогов, обманывая восприятие, пока не затих тот настойчивый зов. «Нет, не вернусь, – обещала я мысленно, – хочу жить там, где еще не потеряно будущее».

Лес отстал и вскоре прекратил преследование, а я принялась разглядывать пассажиров в вагоне, вспомнив парня из дурацкой повести, которую перечитывала утром. Может, не так она плоха? И впрямь интересно, кто эти люди и куда они направляются? О чем думает человек, ежедневно проезжая добрую сотню километров по железной дороге, о чем мечтает, к чему стремится? Мой взгляд задержался на девушке, сидящей наискосок. Ее лицо показалось смутно знакомым: правильные черты, высокие тонкие брови, точеные скулы; волосы полностью закрывал капюшон. Девушка застыла в непринужденной позе, всем видом изображая безразличие к происходящему вокруг. Сама музейная скульптура – не иначе. Вдруг она повернулась, словно ощутив нежелательное внимание к своей персоне, и от нее поползли широкие ленты потоков. Моя голова снова разболелась, что-то внутри надломилось, хрустнуло и полетело вниз, разбившись там вдребезги. За ним полетел следующий осколок, и еще один, и еще, и еще; они сыпались быстрее и быстрее до тех пор, пока я не осталась совсем опустошенной. Я мотала головой из стороны в сторону, щипала запястье, но ничего не помогало: сверкающие нити проникли в меня и разливали по телу свой яд. Зависть, ревность, ненависть, злоба наполняли девушку, и она с огромным удовольствием делилась ими со мной. Я в панике замахала рукой, пытаясь отогнать проявления чужой сущности, но они не поддавались, а только глубже затягивали меня, как болотная трясина, поймавшая неосторожного путника. Я барахталась среди них и, боясь утонуть окончательно, принялась искать в чувствах девушки хоть что-нибудь хорошее, не такое мучительное и болезненное. Я перебирала ее нити одну за другой, но лишь сильнее запутывалась, а вдалеке уже начал вырисовываться мой силуэт. Мне хотелось кричать, хотелось вырваться из крепких сетей, я билась в них, пытаясь разорвать, и тут раздался скрежет, а за ним звук удара. Дурнота потихоньку рассеивалась, я пошевелилась и обнаружила, что лежу на грязном полу, свалившись с места, когда поезд резко остановился. Люди с удивлением смотрели на меня, некоторые смеялись.

– Молодая, а уже пьет! – послышался старческий голос. – И куда мир катится?

– Да ладно вам наговаривать! – в сердцах воскликнула грузная женщина, сидевшая позади. – Там стоп-кран дернули, она и упала. Наверно, поезд сломался, вон дымом как заволокло. Собирайтесь все, чего ждете, это Лардберг, десяток метров можно и ногами пройти, до платформы чуть-чуть не доехали!

– Вот и иди сама по темноте! – ответили ей. – Гарью-то не пахнет! Мальчишки небось балуются, а ты паникуешь. Потерпи, сейчас поедем!

Пассажиры заспорили, а я поспешно поднялась, схватила сумку и первой ринулась к выходу. За открытой дверью вагона разлилась черная пустота, но до платформы оставалось совсем немного, ее огни слева сияли ярче торгового центра во время праздничной распродажи. Машинист по громкой связи призывал всех соблюдать спокойствие и оставаться на местах до выяснения причин остановки. Я встала на верхнюю ступеньку лестницы, и снизу тут же протянулась чья-то рука.

– Осторожнее, хватит с вас падений на сегодня!

Рука оказалась худой, но сильной; кожа на ладони огрубела и потрескалась. Мужчина, как нарочно пряча от меня лицо, помог спуститься на землю и сразу пошел к хвосту состава, навстречу человеку с фонарем, который летел со всех ног, крича, что нам необходимо вернуться обратно.

Женщина в вагоне не ошиблась: мы доехали до Лардберга, но остановились на самой его окраине, до Главного вокзала отсюда добираться минут двадцать, до Подвижной улицы – и того дольше. На платформе толпились люди, взволнованно обсуждая, почему поезд не едет дальше, сколько продлится задержка и не проще ли пересесть на автобус. Увидев меня, они накинулись с расспросами, но я отделалась коротким «ничего не знаю». Это всех удовлетворило: по насыпи уже гуськом потянулись другие пассажиры, среди них наверняка найдутся разговорчивые. Я вышла на площадь перед станцией, улеглась на свободную скамейку – над ней удачно не горел фонарь – и закрыла глаза: к боли внутри черепа теперь добавилась боль от удара об пол вагона. Только бы немного прийти в себя, только бы забыть ту девушку и ее самодовольную улыбку. Разве может человек улыбаться, если в нем бурлит отвращение к миру? Получается, может; та улыбка – радость, месть и обещание: все будет так, как я хочу.

Где-то рядом противно гудела машина; водитель жал и жал на клаксон, раздражая бестолковой возможностью создавать столько шума. С площади ему кричали перестать, но тот не унимался. Я поднялась со скамейки и сама чуть не завопила в голос. Вокруг сновали десятки людей; они не обращали на меня никакого внимания, но от каждого тянулись четкие яркие нити всех существующих в мире оттенков. Эта картина ослепила меня, осколки начали сыпаться градом, пронзая звоном барабанные перепонки. И когда упал последний, то все потоки, словно щупальца гигантского чудовища, накинулись на меня разом. Одного тела не хватало для них, и они сталкивались друг с другом, разламывали мне кости, разрывали кожу, выкручивали руки и ноги, тянули голову к земле. Я не могла пошевелиться по своей воле, только подчинялась, боясь задохнуться, если попытаюсь справиться с ними. Но когда я заглянула в их суть – сотни, тысячи, миллионы деталей чужих жизней – мне стало по-настоящему жутко. Я ощущала каждой клеточкой тела скопище человеческих эмоций: от самых незначительных и поверхностных до сложных глубинных чувств, навсегда вросших в чьи-то не знакомые мне личности. Я не могла разобрать, кому конкретно они принадлежат, как сочетаются друг с другом, как вообще существуют прочно связанными, но в то же время совершенно отделенными. Очень скоро у меня не осталось сил сопротивляться; чувства овладевали мной, я почти вся стала ими.

Кто-то встряхнул меня и больно дернул за шею. «Закройте глаза, закройте, не смотрите на них!» – произнес мягкий голос прямо над ухом, и две холодные ладони легли мне на лицо, закрывая глаза. Я хватала ртом воздух, сердце бешено колотилось, голова раскалывалась, но видения понемногу отступали, потоки рассы́пались на нити, потускнели и наконец погасли.

– Вот так, успокойтесь, все уже прошло, – проговорил голос. – Не нужно бояться, я помогу вам.

Человек стоял за моей спиной, монотонно повторяя одни и те же слова. Кажется, он мог продолжать так бесконечно, поэтому я подняла руку и осторожно отвела от своего лица чужие ладони – грубые, потрескавшиеся, резко пахнущие антисептиком.

– Как настроение? – последовал деловитый вопрос.

Очень худой мужчина лет пятидесяти, одетый в дорогое серое пальто в крупную клетку, опустился на корточки и взял меня за запястье. Его рукав задрался, и наружу выскочила манжета белоснежной рубашки, застегнутая тонкой металлической запонкой. Широкий темный шарф, небрежно наброшенный на шею, свисал сейчас до земли. Глаза скрывали очки, стекла которых при скудном вечернем освещении казались почти черными. Смуглый цвет кожи, тонкий нос, острый, гладко выбритый подбородок, седина, успевшая сильно выбелить коротко остриженные волосы, придавали ему немного печальный, благородный вид.

– Сойдет, – пробормотала я, оглядываясь по сторонам. Вокруг все так же сновали люди, но кроме человека, считающего мой пульс, никто ничего не заметил.

– Позвольте помочь, я знаю, что с вами происходит, – говорил тем временем незнакомец. – Вы должны поехать со мной, причем прямо сейчас. Давайте-ка, поднимайтесь, физически вы в норме.

Он обхватил меня за талию, легко приподнял и практически понес с вокзальной площади к автомобильной парковке; мне оставалось только успевать перебирать ногами. Дойдя до места, он попросил постоять пару минут в одиночестве, и я послушно ухватилась за ствол ближайшего дерева, прислонилась щекой к шершавой коре и почему-то подумала о мелких насекомых, живущих на ней. Наверняка им понравятся мои волосы. Прошла почти вечность, прежде чем передо мной затормозил большой внедорожник.

– Вы замерзли, наденьте перчатки, если они у вас есть, – подойдя, сказал человек в клетчатом пальто, а потом терпеливо ждал, пока мои руки выполнят указание. Коротко вздохнув, он снял с себя длинный шарф и набросил его мне на шею. Я не возражала, когда меня осторожно укутывали в темно-синюю мягкую шерсть, потому что действительно дрожала; не возражала, когда садилась на пассажирское сиденье и даже когда незнакомец взялся за руль.

– Лучше пристегнитесь, – посоветовал он. – У нас очень мало времени.